— Она больна, — холодно объявил он. — Страдает мигренью. Не спустится. Сказать по правде, мне твое выражение не понравилось. Ни о какой тайной вине вопрос не стоит.
— Она знает?
Эндрю все сильней волновался и вместе с тем раздражался.
— Нет! Я никогда… не видел необходимости оповещать ее.
— Значит, это тайна.
— Пусть, если тебе угодно. Хотя… нечего говорить о вине.
Он сразу понял, что допустил ошибку. Какой-то проклятый фрейдовский импульс проявил себя. Если не стоит вопрос о вине, зачем вообще о ней упоминать? Зачем защищаться, если не в чем оправдываться? Будь он каким-нибудь хулиганом из доков, любой мало-мальски дееспособный адвокатишка ухватился бы за оговорку и разбил все доводы защиты.
Эндрю вдруг с неприятным ощущением почувствовал себя сторонним наблюдателем, одним из тех призраков, о которых раздумывал раньше, наблюдающим, как он сидит на кухне, заикается и потеет, очень смешно выглядит и бормочет. Недавно созданный прекрасный образ сменился нелестным портретом неуклюжего надутого козла. Он гадал, холодея от страха, не таким ли Кейт его видит? Она не могла не расслышать фатального слова. Не дай бог, рассмеется.
Но она неожиданно выпалила:
— Ты долго не объявлялся.
Вот в чем дело! Он чуть не расплакался от облегчения. Приехала в припадке злости. Объяснения у него заготовлены.
— Слушай, милая, я собирался, но был чертовски занят. Я страшно занятой человек, очень многие требуют полностью уделить им внимание. Приходится постоянно обдумывать проблемы, на мне лежит большая ответственность.
Опять, черт побери! Неверные слова сами выскакивают. Не стоило говорить об ответственности. И Эндрю довольно слабо закончил:
— Знаешь, половина времени тратится на поездки на континент и обратно, и, когда в промежутке, в конце концов, образуется пара свободных дней, я едва на ногах стою.
— Давай посмотрим, — предложила она. — Сколько надо времени, чтобы черкнуть открытку? В самолете, в вагоне «Евростар», когда, скажем, едешь в туннеле через канал. Долго по нему ехать? Минут двадцать? Достаточно для открытки. — Тон стал еще насмешливей.
Он с запозданием попытался подняться на нравственную высоту и жестко оборвал ее:
— Хватит, Кейт! Не надо иронизировать. Признаю, я должен был написать, позвонить. Но и ты должна была предупредить о приезде, а не сваливаться как снег на голову.
— Я могла позвонить, — согласилась она. — И если бы Карла взяла трубку, представиться твоей секретаршей.
Ошеломленный Эндрю спросил:
— Откуда такая жестокость? Чего тебе когда-нибудь не хватало? Я сделал для тебя все, что мог.
Кейт подалась вперед. В глазах вспыхнула изумившая его ненависть.
— Ты меня бросил.
— Я… нет… — задохнулся он. — Стараюсь объяснить, что непомерно занят. Собственно, думал позвонить, написать, как только вернусь в Брюссель. Кстати, ты дважды сменила лондонский адрес. Я не так давно звонил, ответил совершенно незнакомый голос.
Уже лучше. Он не виноват. Взял праведный прохладный тон. Так дальше продолжаться не может.
— Я четыре месяца живу на нынешней квартире. — сухо объявила она. — Письменно сообщила адрес и номер телефона.
— Не пойму, почему уехала из коттеджа, — проворчал он.
— Потому что не захотела там жить, ясно? Не желаю торчать в Корнуолле за тысячу миль от людей. Тебя это устраивало, правда? Похоронить меня в деревне, где никто не увидит. Этого тебе всегда хотелось, правильно?
Эндрю возразил напряженно и холодно:
— Неправильно и несправедливо.
Официальная манера обычно производит хороший эффект. Но с прискорбием приходится признать — не на нее.