Любовь без слов: читать начало книги онлайн

Руслан ухаживал красиво — цветы, приглашения на концерты, гуляния при луне, стихи. Это был единственный период в моей жизни, когда я не ходила, а летала, не спала, а парила, и люди вокруг не говорили, а пели, и солнце не светило, а смеялось, и дождь не лил, а дурачился.

Я забеременела, Руслан ушел из семьи, развелся. Мальчик Петя писал на нашей двери похабное: «Здесь живет б…». Учительница забрасывала нас письмами, в основном поэтическими. Стихотворение Цветаевой «Еще вчера в глаза глядел…», раздраконенное на четверостишья, пришло несколько раз.

У меня токсикоз жесточайший, а из почтового ящика папа приносит послание, строчки в столбик:

Надо сдавать план диссертации, а тут мама горюет над очередным:

Меня поразила эта поэтическая бомбардировка. Но поразила вовсе не глубиной страданий Учительницы, а тем, как она великое стихотворение использовала. Любые страдания меркнут, когда рядятся в пошлость. По вульгарности и безвкусице подобную выходку я могу сравнить только с постером, который видела в туалете наших соседей. Представьте: «Мона Лиза» с ее знаменитой полуулыбкой, с усталой мудростью и одновременно с ожиданием чувственных открытий — красуется над унитазом! Наверное, чтобы мужчинам было приятнее мочиться.

Как-то успокоилось, затихло, заилилось. Рождение Лизы (мой папа предлагал назвать ее Афродитой, чтобы традиция привилась) переродило и меня. Я стала другой. Осознала, что кроме меня есть другие люди, что их боли, желания, стремления, мечты ничуть не менее ценны, чем мои собственные. В порыве прекраснодушия даже была готова объясниться с Учительницей, с мальчиком Петей, попросить у них прощения и призвать к миру во всем мире. Но, по слухам, в тот момент Учительница вступила в интимную связь с прорабом из фирмы, ремонтировавшей школу, у которого было пять детей от трех разных жен. Руслан отговорил меня от поступка в духе героев Достоевского.

«Я стала другой…», «перерождение» — звучит возвышенно и неубедительно. Однако нельзя выносить ребенка, пережить кошмарную боль выталкивания его из себя и остаться прежней личностью. Рождение ребенка — это и твое перерождение. У каждой — свое. У меня — как растворение наносных красок. Взяли ацетон и смыли с дерева грунтовки и покраски, до бежевой белизны смыли, до срезов, до природных годовых колец.

Моя повивальная бабка — маленькая беспомощная Лизонька, полностью зависимая от меня или от других: бабушки, прабабушки, отца, дедушки — любого, кто будет ее кормить, пеленать, купать, убаюкивать. И все мы, становясь взрослыми и самостоятельными, сохраняем частицу беспомощности, и нас тоже нужно лелеять и беречь, присматриваться к нам, ловить наши горести и стараться их развеять. А я, прежняя, ни к кому не присматривалась, в том числе к родителям, не ловила сигналов тревог от подруг, жила, упиваясь собственным великолепием и совершенством. Мне потребовалось стать матерью, чтобы понять, какой эгоцентричной я была. Впрочем, если вы сравните любую женщину — до материнства и после, — увидите разные личности.

Много лет спустя, я говорила об этом с Марусей, и она согласилась со мной в том, что материнство влияет на психику и душевный склад женщины.

— Но не кардинально, — добавила Маруся. — Я сомневаюсь в том, что жадина вдруг может стать добрячкой, лицемерная ханжа — альтруисткой, кокетка легкого поведения — добродетельной матроной. И когда ты рассказываешь о себе в юности как об эгоистичной особе с задранным носом, я тебе до конца не верю. Ты, Венера, очень самокритична. И еще: у тебя, наверное, был комплекс отличницы — все, что касается тебя, должно быть на пять с плюсом. Потом этот комплекс растворился, но самокритичность осталась. У тебя ведь всегда были подружки, в которых ты души не чаяла? А это верный признак того, что ты кому-то дарила и теплоту, и участие, и заботу. — Маруся неожиданно рассмеялась: — У тебя такое лицо, Венера! Словно я отобрала у тебя медаль. Извини! Ты думала, что на ниве самосовершенствования добилась выдающихся результатов, и тешилась наградой, а тут я: награда выдана ошибочно.

— Вот именно, — буркнула я. — Не отдам медаль!

— И не отдавай!

Руслан был хорошим человеком, в меру хорошим. В нем все вообще было в меру и ни граном больше. Он был очень стабильным, ни шага влево или вправо. Единственный безумный поступок — женитьба на мне. Руслан играл в симфоническом оркестре. Пришел на репетицию или на выступление, поиграл — стабильно, правильно, как нравится дирижерам, — надежный член команды. Положил альт в футляр, вернулся домой и забыл про концерт. С таким же успехом он мог бы точить деревянные ложки. Наточил норму, станок выключил и пошел домой. Я люблю музыку, но как исполнитель (выступал в квартете или в трио) Руслан мне никогда не нравился. Серенько, по нотам, точно на выпускном экзамене в музыкальной школе. Хулиганисто задорные пьесы Моцарта или романтические до головокружения вальсы Штрауса в его исполнении звучали как отполированные гаммы. Есть люди, не умеющие рассказывать анекдоты. Они не перевирают текст, но в их изложении самый смешной анекдот не вызывает улыбки. Так и Руслан играл — чисто, но скучно.

Благодаря моей маме через год после рождения Лизы я смогла вернуться к занятиям наукой, закончить опыты, написать статьи, подготовить диссертацию. А серенький Руслан все пиликал на альте, халтурил на концертах. Мои родители его любили, а на меня поглядывали с затаенным страхом, который казался мне нелепым. Разочарование в муже — не бог, а тусклый ангел, — меня, перерожденную, не подвигало на поиски нового счастья. Мне не требовалось новых страстей, взрывов эмоций. Есть Лиза, и еще хочу родить мальчика. Есть Руслан, до дубовости стабильный и надежный. Рожденный ползать летать не может. Но ведь и я, по большому счету, не жар-птица, как бы ни заблуждалась на этот счет в юности. Есть дело, наука — мысли, теории, задумки опытов. Чего еще желать?

Я не рассталась бы с Русланом, не встреться мне Лёня. Леонид Борисович Ганин.

4

Конференция в Санкт-Петербурге. Я прилетела из Новосибирска, Леонид Борисович приехал из Москвы. В кулуарах меня представили ему, лысоватому коротышке.

— Венера Павлова? Читал вашу статью. Неплохо, но как-то… — покрутил в воздухе пальцами, — провинциально.

И пошел дальше знакомиться с участниками конференции. Я задохнулась от возмущения: «Ну, гад! Ты у меня получишь!»

Лёня делал доклад. Доклад произвел фурор, справедливо произвел, но я была не из тех, кто аплодировал. Области наших исследований пересекались. Как один круг заходит за другой. Лёнин круг громаден, мой крохотен, но у них все-таки есть общая площадь. Эта область и стала целью моей атаки. Я задавала вопросы, Лёня отвечал. В силу того, что область была не исследованной, его ответы не могли быть точными и доказательными. Я же иезуитски каждый следующий вопрос предваряла комментариями: «Из вашего ответа не следуют выводы, прозвучавшие в вашем докладе… Это не факты, а теория. Теоретический диспут в соседнем зале… Все это свидетельствует о попытке построить замок из песка». Лёня вспотел, своими вопросами я его расстреляла. Пуляла дробью, но под градом мелких пуль вертится даже бегемот.

Лёня подошел ко мне в обеденном перерыве:

— Чего вы добивались своими глупыми вопросами?

— Они не глупые, а провинциальные, — ответила я. Демонстративно промокнула рот салфеткой, встала из-за стола, оглянулась по сторонам. — Где тут носик попудрить?

На следующий день Лёня пришел на заседание нашей секции, чего он, без пяти минут доктор наук, самый молодой доктор, гений и светила, не должен был бы делать, да и тема наших дискуссий лежала в стороне от его научных интересов. Гигант науки нас загипнотизировал, о программе семинара забыли. Лёня говорил страстно, парадоксально, безумно интересно, волшебно — так, что хотелось бросить все: родителей, семью, детей — и посвятить себя чистой науке. Это был морок, который захватил не только меня, а еще десяток молодых ученых из разных институтов. Вместо положенных двух часов мы просидели пять, без обеда и с готовыми разорваться мочевыми пузырями. Выходили из аудитории, пошатываясь.

Передать на бумаге мастерство оратора невозможно. Застенографированная великолепная речь не производит того впечатления, что рождается под воздействием мимики, жестов, интонаций, пауз — актерского таланта. Кроме того, чтобы понять суть выступления Лёни, нужно владеть знаниями микробиолога. Я могу только привести образное сравнение.

Мы живем в закрытом пространстве, в стенах квартир. Мы ходим по коридорам улиц, ограниченных зданиями. Ездим в железных банках — в автобусах, троллейбусах, в автомобилях. Мы выбираемся на природу, и в лесу нас окружают деревья, за которыми не видно горизонта. На море или в степи пейзажная картина, точно объемное фото, впаяна в те рамки, что способен удержать наш глаз. А теперь представьте, что приходит человек и рушит все стены, заборы, отодвигает горизонты и многократно увеличивает возможность ваших глаз охватывать пространство. Вам открывается другой мир. Не холодный безжизненный космос, а мир блестящий, дышащий, пахнущий, постоянно меняющийся. И в этом мире вы — исследователь, секреты и загадки мира не тайны за семью печатями, ответы лежат на поверхности, нужно только уметь мыслить безынерционно, нешаблонно, смело и подчас безумно. Мыслить весело и азартно.

Пафос Лёниных речей и в базаровском «Природа не храм, а мастерская, и человек в ней работник», и в непоклонении природе как храму, и в обескураживающем азарте, с которым некоторые жестокие дети вспарывают лягушку, чтобы посмотреть, где у нее сердце, или вырывают по перышку из крыла пойманной птицы, чтобы понять, без каких она летать не сможет.

Именно так — до шока смело — говорил Лёня.

Он обладает даром оратора и талантом ученого-исследователя — редкое сочетание. Чаще всего хорошие «разговорники» не особо блещут в науке. Но честь им и хвала — они отличные популяризаторы. Если бы существовал такой фантастический обмен, то я бы за одного популяризатора давала десяток заурядных протирателей штанов. Благодаря «разговорникам» к науке приобщаются простые люди, прежде находившие интерес только в пошлых сенсациях из жизни звезд и прочих медийных личностей. А самое главное, популяризаторы могут разбудить интерес у юношества, увлечь наукой способных ребят. Среди способных произойдет отбор на самых способных, среди последних — на талантливых, потом — на гениальных. Но ведь кто-то должен был дать толчок, запалить огонек интереса. Большинство моих студентов и аспирантов разговаривают как приблатненные тинэйджеры. Их вокабулярий — осовремененный вариант словарного запаса Эллочки-Людоедки. Но среди этих ребят есть очень перспективные личности.

Талант оратора и ученого — это уже колоссально много, на остальное природа не тратилась, создавая Лёню.