– Конечно, сэр.
– Откуда вы знаете?
– Потому что я много раз наблюдал за тем, как он им пользуется, да я и сам много раз стрелял из него.
Коронер пресек раздавшиеся в зале смешки.
– Хорошо. Пожалуйста, садитесь. Мистер Ричард Мертон здесь? Нет? Тогда мне нужно ваше свидетельство, – он обратился к Джоан.
Девушка принесла присягу, пояснила, кто она, и по возможности коротко рассказала о той утренней прогулке в холмах, о том, как Дик стрелял в кролика, как он прислонил ружье к дереву, а потом оно исчезло. Коронер кивнул, чтобы она садилась. Хиллман после упоминания о ружье поначалу выглядел сбитым с толку, но теперь снова улыбался. Как и полковник Чадлингтон, но улыбка последнего была озадаченной. Он не думал о том, какое впечатление произведут эти показания на присяжных – его не сильно заботил вердикт коронерского суда; скорее он размышлял о том, какое мнение сложится у присяжных в следующем суде, когда будет решаться вопрос жизни и смерти. И ему было интересно, какую линию защиты изберет адвокат.
Коронер взглянул на суперинтенданта:
– У вас есть, что сказать?
– Нет, сэр.
Затем Эдвардс впервые подал голос – до этого он лишь перешептывался с Хиллманом.
– Сэр, я могу сделать заявление?
Коронер сурово посмотрел на него.
– Вы обвиняетесь в серьезном преступлении, рассмотрение которого выходит за пределы юрисдикции данного суда. Поэтому я не могу заставить вас давать показания. В то же время сами вы можете говорить по собственной воле, но я должен вас предупредить: сказанное вами может поставить вас в такое положение, о котором вам придется пожалеть. Вы можете сделать заявление, но сперва присягните, а после этого я смогу задавать вам вопросы. Вам лучше проконсультироваться с адвокатом.
– Я не возражаю против того, чтобы мой клиент дал показания, сэр, – тут же заявил Хиллман.
Полковник Чадлингтон (а с ним и суперинтендант) тут же поняли, что линия защиты Хиллмана одобряет желание клиента высказаться здесь и сейчас. Он хорошо понимал значимость этого момента.
Все внимательно наблюдали за тем, как Эдвардс приносит присягу. Затем он сделал заявление, и то, что он рассказал суду, было правдой, только правдой и ничем, кроме правды. Он объяснил, что хотел добраться до Литтл Митфорда, пошел по дороге через холмы, услышал выстрел и через несколько минут обнаружил тело. Он рассказал, как увидел деньги в бумажнике и поддался внезапному искушению. Как побежал по направлению к Стоуборовскому холму, и как Лэннинг, в конце концов, подобрал его на Редборо-Роуд. Он ничего не скрыл.
– Это правда, сэр, – завершил он. – Знаю, что я поступил неправильно, очень неправильно, но я невиновен в том, в чем меня обвиняют.
Наступил момент тишины, которую нарушил Харрис:
– Спросите его…
– Подождите! – оборвал его коронер, читавший записку, наспех нацарапанную старшим констеблем. – Я еще не закончил. Теперь, – он обернулся к Роджеру, – скажите, когда вы услышали выстрел, насколько далеко вы были от рощи Стрейкера, того леса, у которого вы нашли тело?
– Я бы сказал, что в четверти мили или еще ближе.
– И вы никого не видели ни тогда, ни после?
– Не видел.
– Хотя местность вокруг была открытой?
– Не считая леса, сэр. Он был между мной и телом.
– Точно. Но человеку, сделавшему выстрел, было бы трудно скрыться незамеченным вами?
– Если только он не спрятался в лесу, сэр.
Суперинтендант и Хорн покачали головами. Они вспомнили две вещи: во-первых, с места, где прятался убийца, не было прямого пути вниз; во-вторых, если бы он обошел вокруг и вышел на то место, где Хорн нашел ружье, то он должен был оказаться в поле зрения Эдвардса. Хорошо знавший все детали коронер также сообразил это. Он подался вперед и сказал:
– Эдвардс, если сказанное вами – правда, то вы должны понимать, что пока вы грабили покойника, застреливший его человек был поблизости. Вы понимали это?
– Не знаю, – колебался Эдвардс, – понимал ли я это в то время. Я утомился, неожиданно наткнулся на тело, соблазнился деньгами. Ну, а потом…