Сумасшедший: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Глядя на вас, легко поверить в реинкарнацию. В прошлой жизни вам досталась Италия четырнадцатого века, и вы частенько позировали Джотто.

Несколько минут назад Марина вошла в кафе-пирожковую, набрала полный поднос еды. Когда у нее неприятности, почему-то просыпается зверский голод. Все подруги в качестве утешительного приза к несчастьям имеют отсутствие аппетита и затем постройневшую фигуру. А она, Марина, лопает и лопает, не может остановиться. Если так дальше пойдет, если она не выбросит из головы бывшего мужа, то придется покупать наряды на два размера больше.

— Ошибаетесь. В прошлой жизни я была гадюкой, ядовитой и злобной.

— Бедный Джотто! Он не подозревал, что возвеличил гадюку. Впрочем, так с нами, с художниками, бывает часто.

Прежде чем сесть за ее столик, мужчина спросил позволения. Марина буркнула что-то нечленораздельное. Голову она не поднимала, видела только его поднос со стаканом чая и двумя пирожками на тарелке. Сотрапезник вздумал клеить Марину. И делал это неуклюже. Роль «я весь из себя загадочный художник» — для наивных простушек. Марине тридцать пять, она знает цену своей внешности, ей не нужны кавалеры, которые пристают на улице. Ей вообще никто не нужен, кроме одного. И с этим одним она сегодня утром развелась в суде.

Марина достала журнал, демонстративно положила рядом с тарелкой и стала читать.

— Я веду себя навязчиво, — констатировал мужчина. — Как невоспитанный, прилипчивый тип. Но у меня есть оправдание, смягчающие обстоятельства.

Марина молча перевернула страницу и взялась за новый пирожок.

— Оправдание следующее, — продолжал он. — Я шел за вами минут сорок. Вы останавливались у витрин шикарных ювелирных магазинов и у лотков, где торгуют китайской дребеденью. Вам одинаково безразличны роскошные бриллианты и дешевые стекляшки. Потом вы решили подкрепиться и зашли сюда. У вас отличный аппетит! Правда, насчет здорового тела и здорового духа — все враки. У дебилов и прочих умственно отсталых отличное здоровье. Говорю вам со знанием дела, в последнее время я с ними много общался.

— Это заметно! — процедила Марина.

— Конечно! — Он нисколько не обиделся. — В нашем сумасшедшем доме подобралась отличная компания.

— Не рано вас выписали? — ехидно спросила Марина, по-прежнему не отрывая взгляд от журнала.

— Меня и не выписывали, я сбежал.

Марина подняла голову. Нормальный с виду мужчина, лет под сорок, одет прилично. Похож на чиновника среднего звена или на преподавателя небогатого вуза.

— Вы не бойтесь, — успокоил он. — Я тихий, не буйный шизофреник. Федор Егорович! — представился он.

— А я и не боюсь, шизофреник Федор Егорович!

— Мне больше нравится, когда меня называют художником. Впрочем, не важно. Так вот, Прекрасная дама! Ради служения вам я истратил последние деньги на эти пирожки и чай. Больше нет ни копейки. И в этом городе я не знаю ни одной души. Вам, наверно, часто дарили цветы и совершали ради вас очаровательные безумства. Но вряд ли кавалеры жертвовали последним. Кавалеры — народ расчетливый. Побуйствуют, побезумствуют, а потом подсчитают, во что им страсть вылилась, и ткнут вас носом в бумажку, где все его траты обозначены.

Сегодня на разводе бывший муж гордо и в тридцатый раз перечислял Марине признаки своего благородства. Квартиру, обстановку — все ей оставляет, дочери будет алименты выплачивать, плюс подарки на дни рождения ребенка и государственные российские праздники. Так и объявил: «государственные российские». Хотелось убить его и одновременно приклеить к себе навеки. Раньше хотелось только убить. Когда заявил, что полюбил другую женщину, что уходит, возникло дикое желание приклеить.

— Мне от вас ничего не нужно, — говорил «шизофреник». — Поэтому примите смиренный дар! — Он переставил на Маринин поднос свои тарелку с пирожками и стакан с чаем. — Кушайте!

— Спасибо! — насмешливо усмехнулась Марина. — Но я не подаю!

— Что? — не понял Федор Егорович.

— Нищим, попрошайкам, типам, сбежавшим из психушки или рассказывающим слезливые истории про украденный на вокзале чемодан и неизлечимо больного ребенка, я милостыню не подаю!

— Напрасно! — попенял Федор Егорович. — Если бы у меня было что, я бы подавал. Милостыня — красивое слово! И потом, это ведь как актеру заплатить, который лично для вас спектакль сыграл.

— Не люблю театр одного актера, особенно когда актер бездарный. Ваш спектакль окончен. Фокус не удался, публика не рукоплещет, гонорара не будет. Заберите свои пирожки и не морочьте мне голову!

— Гадюка.

Он не обругал, а задумчиво произнес, точно вспоминая научную статью в энциклопедии. Подобным тоном он мог сказать «жираф», а потом добавить: «жирафы относятся к семейству парнокопытных, обитают в саванах Африки…» Примерно так он и заговорил, точно сам с собой:

— Гадюка, гюрза, например, никогда не нападает без нужды, только если защищается. Но бывает, что один человек обидит гюрзу, а жалит она другого. Для гадюки люди все на одно лицо. И получается, что погибает хороший, а обидчик спокойно шагает по жизни дальше.

«Он прав, — с досадой на себя подумала Марина. — Чего я взъелась на мужика? Хотел закадрить, не получилось. По стенке размазывать его совсем не обязательно. Это я от нервов. Неужели он настоящий сумасшедший? Или кривляется?»

Дальнейшие слова Федора Егоровича подтвердили, что с головой у него не все в порядке. Точно очнувшись, вспомнив, что не один, а с собеседницей, понес несусветное:

— Зачем я вам рассказываю то, о чем вы прекрасно знаете из своей предыдущей жизни? Вы были подмосковной гадюкой или тропической? — Он смущенно и мило, совсем как нормальный, улыбнулся.