— Классная иль нет, а внука все еще нет, — бурчит бабулик, я смеюсь, готова ее расцеловать при встрече. — Вечно находите причины не спешить, кто знает, сколько мне отведено жить на этом свете, а мальчонку хочется подержать на ручках. Потом и помирать можно.
— Будет вам мальчишка, только помирать пока не надо, лет до ста обещайте дожить!
— Столько лет не живут, деточка! Ладно, пойду на боковую, что-то устала уже разговаривать.
— Я люблю вас, — чистосердечно признаюсь, понимая, что эти слова не в силах передать всю гамму и силу этой безграничной любви к человеку, которого когда-то ты не знала и не подозревала о существовании. Моя семья оказалась пустышкой, но жизнь решила все же не оставлять меня сиротой и подарила мне семью Сабаевых. Люблю каждого, кого-то меньше, кого-то больше, но троих люблю до мурашек.
48
— Алена, Павел Иванович готов вас принять в пятницу, — Анна Сергеевна ободряюще улыбается, увидев мое растерянное лицо. Да, я ждала эту фразу с того самого момента, когда дала свое согласие и нашла поддержку в лице бабули. Только все равно морально до конца не готова, совесть каждый день укоризненно мне напоминает, что у меня есть секрет от мужа, который касается и его. Каждый раз смотря ему в глаза, чувствую себя предателем.
— Это ж на этой неделе, — черт, сегодня понедельник. Вроде еще время есть, но его все же мало. И как пройдет наш план с бабуликом? Не будет ли осечки? Не заподозрит Давид подвох? И самое ужасное, не потеряю ли я его доверие с этим поступком?
— Да. Я все показатели Павлу Ивановичу выслала, он в курсе вашей проблемы. Так что не переживайте ни о чем. Верю, что после этого визита мы увидим большой прогресс.
— Надеюсь, не регресс. Спасибо, Анна Сергеевна, — улыбаемся друг другу и расходимся в разные стороны. Я иду к Хаде, которая задумчиво стоит возле окна. Последнее время она стала вести себя тихо, вяло играет, отвлекается во время занятий.
— Хадя, — присаживаюсь перед малышкой, беря ее ладошки в свои ладони. — Я буду с тобой откровенна. То, что сейчас скажу, пусть будет нашим маленьким секретом. В четверг мы полетим в столицу, там мы встретимся с врачом. Ты ничего не бойся, рядом буду я, бабушка Тамара, тетя Мира и дядя Аслан, — большие глаза смотрят с пониманием, от которого у меня выступает пот на спине. Слишком серьезно, слишком по-взрослому всматривается мне в глаза.
— Тебе никто плохого не сделает. Я этого не позволю Если дядя тебе не понравится, мы сразу уйдем. Понимаешь? — медленно кивает головой, вздыхаю, поправ воротничок кофточки. — Помни, я тебя люблю любой. Веришь? — вновь кивает, в этот раз улыбается, подается вперед и обнимает за шею. Моя сладкая девочка. Она ничем не отличается от своих сверстников, просто молчит. Жду — не дождусь, когда услышу ее голосок, готова буду часа слушать ее болтовню, только бы так не молчала. У меня на этого московского светило психиатрии большие надежды.
— Она уснула, — Давид ложится рядом со мной, игриво смотрит сквозь ресницы.
— Это хорошо, — откладываю книгу по психологии. Последнее время меня эта тема очень интересует и готова в июне вновь подать документы на вторую вышку.
— Чем займемся? — его рука ложится мне на живот под майку, пальцами вырисовывает какие-то ему известные узоры.
— Поговорим по душам? — делаю вдох, сводя ноги вместе. Одно прикосновение и на меня обрушивается жгучее желание как буря.
— Не хочу разговаривать. Наговорился на прошлой неделе, — глухо бормочет Давид, запуская руку под резинку пижамных шорт, прикусывая сосок сквозь ткань майки. О божечки… Как так может быть сладко, что хочется умереть от этой сладости. Закрываю глаза, бесстыдно раздвинув широко ноги.
Мы женаты без пяти минут год, а меня по сей день волнует Давид. Все находит отклик, каждое движение его пальцев внутри меня, электризует изнутри, пуская высокий импульс от затылка до копчика. Порой наша близость лишает меня сознания, я плыву в хаосе своих чувств, цепляясь, как за якорь, за широкие плечи мужа. У меня есть две реальности, они гармонично существуют друг с другом: прозаичная реальность, где встречи с друзьями, родными, просто людьми; быт, который никуда не исчезает, и пока наша лодка об его острые выступы не разбилась; его работа, забирающая так много времени, что хочется порой закатить истерику; космическая реальность, где существует только Давид и моя к нему безграничная любовь, не имеющая ни начала, ни конца. Я никогда не думала, что человек может так сильно любить другого человека, забыть себя и полностью сахаром раствориться в другом. Иногда меня пугает моя любовь, потому что я боюсь даже допустить мысль, что Давид однажды может уйти, не сумев меня полюбить.
— Давид… — шепчу, в панике открывая глаза, перестав ощущать его тело рядом с собой и его пальцы в себе.
— Шшш, я здесь, — нависает надо мной, захватив в плен мои губы. Его язык медленно обследует свои владения, рука оттягивает лиф майки, накрывает ладонью грудь. Обнимаю его за шею, отдаваясь поцелую со всей пылкостью и желанием. Низ живота сводит ноющей болью, нет сил ждать, поэтому приподнимаю бедра, теснее прижимаясь к бедрам мужа. Урчу, почувствовав его стояк.
— Я хочу тебя всю, — выдыхает мне в рот, покрывая поцелуями мой подбородок, шею, спускаясь к ключицам. Влажная дорожка спускается вниз. Стягивает с моих плеч, рук тонкие лямки. Нежно целует кожу вокруг соска, дует на него, играет языком, втягивает в рот и потом опять дует. Точно такую же игру повторяет со второй грудью. Я стискиваю зубы, шумно дышу. Майка ползет вниз, присоединяется к шортам, вскоре все оказывается на полу. Хорошо, что ткань тянется, не порвал… Охаю, рефлекторно пытаясь сомкнуть ноги, Давид удерживает порыв, вырисовывает языком на клиторе узоры известные ему одному. Определенно он имеет надо мной власть, тело натягивается, чувствую каждый напряженный нерв в ожидании. Содрогаюсь, уткнувшись в подушку, глуша свой стон. Мир за пределами спальни меня совершенно не интересует, сейчас я комета, которая разлетается на мелкие куски.
— Аленка, чумовая ты девчонка, — его шепот обжигает мое лицо, с первым толчком поворачиваю голову в его сторону, ища его губы. Замирает, полностью переключившись на поцелуй, рычу от того, что остановился.
— Давид… — его имя слетает беззвучно. Давид медленно двигает бедрами, смотря мне в глаза, удерживая улыбку в уголках губ. Какой же он у меня красивый. Пусть и бородатый, упертый, гордый, но безумно любимый.
— Я люблю тебя, горец, — насмешливо признаюсь в любви, он усмехается, подхватывает мои ноги, закинув себе на плечи. Кричать нельзя, у нас спит ребенок. Кровать двусмысленно поскрипывает, простынь сбивается в ногах, подушки слетают на пол. Все на грани, мы вдвоем ходим по канату, не позволяя друг другу слететь в пропасть бушующего океаном оргазма.
— Боже, я не могу больше… — выдыхаю, ощущая, как дрожат колени. Мы, наверное, всю Камасутру испробовали. Пот течет с нас, как после очень интенсивной тренировки. Падаю на кровать, Давид ложится сзади. Медленные толчки, умелые ласки, покусывание мочки ушка, меня вновь окунают с головой в бурную реку под названием оргазм. Жмусь к мужу. Движения становятся более резче, глубже, его рука сжимает грудь. Кусает за плечо, прижав к себе так сильно, что мне становится трудно дышать, но не шевелюсь. Минуту мы едины, целы, части одного целого, половинки, нашедшие друг друга.
— Я люблю тебя, — очень тихо произносит Давид, я мотаю головой, ибо мы слишком шумно дышим. Отстраняюсь, поворачиваюсь к нему. Улыбается, очерчивает мои губы.
— Можно погромче?
— Люблю.
— Кого?