Снова твердые печатные буквы теми же порыжелыми чернилами:
«Бесполезно. Память».
«Я воскресну 6 (шестого) сентября 1937 (тридцать седьмого) года в ночь на седьмое в постели. Внимание! Не суетиться! Лежа неподвижно, досчитать до ста, затем перевернуться на живот, свесить голову через край кровати, разинуть рот и сделать несколько глубоких вдохов и выдохов, высуня язык».
«Светкина кровать по левую руку, Федя с Серафимой через коридор».
. . . .
Запись тупым карандашом, огромные буквы вкривь и вкось, едва разборчиво:
«Новый год, Новый год»
«Интересно, Гурченко уже родилась?»
«Черные косы, задумчивый взгляд»
«Сексуально-алкоголические эксцессы в пятнадцать лет»
«Ах, какой ты! Ой, что ты! Ой, куда ты! Ой, зачем ты! Ай! Ох!»
«Воронцов! Прекрати болтовню!»
«Три пятнадцать, шесть двенадцать, и Светке на эскимо».
«Ай-яй-яй, Галина Родионовна!»
«Неточность. В прошлый раз было: если можно, я у вас еще немного посижу, Галина… А нынче прямо: ты как хочешь, а я у тебя останусь. Впрочем, и тогда остался, и нынче остался. И в позапрошлый раз, кажется, тоже. Сходимость вариантов».
«А в это время Бонапарт, а в это время Бонапарт переходил границу!»
«Ай-яй-яй, Галина Родионовна!»
. . . .
Запись отличными черными чернилами, явно авторучка:
«21 августа 1941 года. Дневник прячу в обычное место до 46-го».
«На Западном фронте опять без перемен».
«Да помилуй же меня хоть на этот раз! Что за охота тебе так со мной играться!»
. . . .
Запись скверным стальным перышком, скверные лиловые чернила:
«9 апреля 1946 года. Осталась еще целая жизнь, 31 год. Поживем!»
«Гришу-Кабанчика, сапера, раздавило танком под Истрой. И семья его вся погибла, отдавать медальон некому».
«Федя, как всегда, убит в 42-м при отступлении от Харькова. Серафима высохла, одни мощи остались. А Светка вымахала в красивейшую кобылу».
Глава 3
Алексей Т. закрыл тетрадь и осторожно положил ее на край стола.
— Странная манера, — рассудительно произнес он. — Что это может значить — «убит, как всегда»? Слушай, это не мистификация?