— Ты дома? — спросил я глупо.
— Да как тебе сказать… — ответил Вечеровский.
— Ладно, ладно, — сказал я. — Дерево видел?
— Да.
— Как ты полагаешь?
— Думаю, что да, — сказал Вечеровский.
Я покосился в сторону ванной и, понизив голос, проговорил:
— По-моему, это я.
— Да?
— Угу. Я тут решил черновики привести в порядок.
— Привел?
— Не совсем. Сейчас сяду и попробую закончить.
Вечеровский помолчал.
— А зачем? — спросил он.
Я замялся.
— Н-не знаю… Захотелось вдруг переписать все начисто… Не знаю. От тоски, наверное. Жалко. А ты что, никуда сегодня не пойдешь?
— Кажется, нет. Как Ира?
— Щебечет, — сказал я. Рот у меня невольно растянулся в улыбке. — Ты же знаешь Ирку. Как с гуся вода.
— Ты ей рассказал?
— Что ты! Конечно, нет.
— А почему, собственно, «конечно»?
Я крякнул.
— Понимаешь, Фил, я вот сам все думаю — рассказать или нет? И не знаю. Не могу сообразить.
— Если не знаешь, что делать, — произнес Вечеровский, — не делай ничего.
Я хотел ему сказать, что уж это и без него известно, но тут Ирка в ванной выключила душ, и я поспешно сказал:
— Ну, ладно, я пошел работать. Если что — звони, буду дома.
Ирка оделась, подмазалась, чмокнула меня в нос и ускакала. Я лег на кушетку ничком, положив голову на руки, и стал думать. Калям немедленно пришел, взобрался на меня и улегся вдоль хребта. Он был мягкий, жаркий и влажный. И тут я заснул. Это было как обморок. Сознание пропало, а потом вдруг снова появилось. Каляма на моей спине уже не было, а в дверь звонили. Нашим условным звонком: та — та-та — та-та. Я скатился с кушетки. Голова была ясная, и чувствовал я себя каким-то необычайно боевым. Какой-то был я весь готовый к смерти и к посмертной славе. Я понимал, что начинается новый цикл, но страха больше не было — одна отчаянная злая решимость.
Впрочем, за дверью оказался всего-навсего Вайнгартен. Совершенно невозможная вещь: он был еще более потный, всклокоченный, вытаращенный и расхлюстанный, чем вчера.
— Что это за дерево? — прямо с порога осведомился он. И опять же невозможная вещь: эти слова он произнес шепотом.
— Можно вслух, — сказал я. — Заходи.