Поймав его взгляд, Андрей мотнул головой в сторону коридора, и Пермяк сразу же поднялся на ноги — легко и беззвучно. Они прошли в пустую комнату в глубине квартиры, Немой плотно закрыл дверь и прислонился к ней спиной. Андрей посмотрел, где сесть. Комната была пуста, и он сел прямо на пол. Пермяк опустился перед ним на корточки. В свете лампы конопатое лицо его казалось нечистым, спутанные волосы падали на лоб, и сквозь них чернела корявая татуировка «раб Хрущёва».
— Пить хочешь? — спросил Андрей вполголоса.
Пермяк кивнул. На лице его появилась знакомая блудливая улыбочка. Андрей извлек из заднего кармана плоскую флягу, где на донышке плескалась вода, и протянул ему. Он смотрел, как Пермяк пьет — маленькими скупыми глотками, шумно дыша через нос, двигая щетинистым кадыком. Вода сразу же испариной выступала у него на теле.
— Тепленькая… — сипло сказал Пермяк, возвращая пустую фляжку. — Холодной бы… из-под крана… Эх!
— Что там у вас с двигателем? — спросил Андрей, засовывая фляжку обратно в карман.
Пермяк растопыренной ладонью собрал пот с лица.
— Говно — двигатель, — сказал он. — Его у нас вторым делали, не поспевали к сроку… Чудо еще, что до сего дня продержался.
— Починить можно?
— Починить можно. Денька два-три потыркаемся — починим. Только это ненадолго. Еще километров двести прочапаем, снова будем загорать. Говно — двигатель.
— Понятно, — сказал Андрей. — А ты не заметил, кореец Пак около солдат не вертится?
Пермяк досадливо отмахнулся от этого вопроса. Он придвинулся к Андрею и проговорил ему в самое ухо:
— Нынче на обеденном привале солдаты сговорились дальше не идти.
— Это я уже знаю, — сказал Андрей, стискивая зубы. — Ты мне скажи, кто у них верховодит?
— Не могу никак разобрать, начальник, — свистящим шепотом ответил Пермяк. — Болтает больше всех Тевосян, но ведь он трепло, а потом он последнее время что ни утро — торчит…
— Что?
— Торчит… Ну — под балдой, накурившись… Его никто не слушает. А вот кто настоящий заводила — не пойму.
— Хнойпек?
— А хрен его знает. Может, и он. Человек в авторитете… Водители вроде бы тоже за, то есть чтобы дальше не идти. От господина Эллизауэра толку никакого нет — он только хихикает, как падло, да всем старается угодить… боится, значит. А я что могу? Я только их подзуживаю, что на солдат полагаться нельзя, что они нашего брата-водителя ненавидят. Мы, мол, едем — они идут. Им паек солдатский, а нам — как господам ученым… За что, мол, им нас любить? Раньше действовало, а теперь что-то плохо действует. Главное что? Тринадцатый день послезавтра…
— А ученые как? — прервал его Андрей.
— А хрен их знает. Ругаются страшными словами, а вот за кого они — не могу понять. Каждый божий день у них с солдатами из-за Мымры грызня… А господин Кехада, знаете, что говорил? Что полковник, мол, долго не протянет.
— Кому говорил?
— Я так думаю, что это он всем говорит. А сам я слышал, как он это своим геологам объяснял, чтобы они с оружием не расставались. На этот случай. Сигаретки нет, Андрей Михайлович?
— Нет, — сказал Андрей. — А как сержант?
— К сержанту не подступишься. С ним — где залезешь, там и слезешь. Камешек. Убьют они его первого. Очень ненавидят.
— Ладно, — сказал Андрей. — А как все-таки насчет корейца? Агитирует он солдат или нет?
— Не видел. Он всегда особняком держится. Ежели хотите, я, конечно, за ним специально присмотрю, но, по-моему, это пустой номер…
— Ну, вот что, — сказал Андрей. — С завтрашнего дня — большой привал. Работы, в общем, никакой. Только на тракторе. А солдаты будут вообще только валяться да болтать. Ты вот что, Пермяк. Ты мне выясни, кто у них главный. Это у тебя будет дело номер один. Придумай что-нибудь, тебе там видней, как это сделать… — Он поднялся, и Пермяк тоже вскочил. — Тебя сегодня правда рвало?
— Да, скрутило чего-то… Сейчас вроде полегче.
— Надо что-нибудь?
— Да нет, лучше не стоит. Курева бы…