Крутые горки XXI века: Постмодернизация и проблемы России: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Предисловие

Эта книга ни в коем случае не является попыткой предсказать, как будут развиваться события в XXI веке. Относительно предсказаний экспертов есть хорошая шутка: «Для чего Бог создал экономистов? Чтобы на их фоне хорошо выглядели синоптики» [Брукс 2013а: 183]. А уж астрологи в сравнении с экономистами — это «образец высокопрофессиональных ученых». По сравнению с теми «специалистами», которые точно знают, как будут завтра меняться валютные курсы и цены энергоносителей, и иллюстрируют свои прогнозы сложными математическими моделями и графиками, абстрактные рассуждения «экспертов», вычисляющих судьбы людей по звездам, выглядят сравнительно респектабельно. Недаром Нострадамус, красочно и запутанно выражавший свои предсказания в XVI веке [Крузе 2014], по сей день пользуется известностью, тогда как имена некоторых аналитиков, буквально вчера еще рассуждавших о ближайшем будущем доллара, уже никто не вспоминает.

В свое время известный австрийско-британский философ Карл Поппер в книге «Открытое общество и его враги» жестко критиковал так называемый историцизм, полагающий, будто «задача общественных наук состоит в том, чтобы обеспечивать нас долгосрочными историческими предсказаниями» [Поппер 1992а: 32]. Поппер отрицал предсказуемость, и примерно о том же говорили многие другие мыслители. Например, крупный нидерландский историк Йохан Хейзинга писал: «...ни один серьезный поворот в человеческих отношениях не происходит в той форме, в которой воображало его себе предшествующее поколение» [Хейзинга 1992: 357]. Великий австрийский ученый Фридрих фон Хайек называл синоптической иллюзией представление, будто некоему разуму могут быть известны все существенные факты [Хайек 2006: 33]. А современный ливанско-американский автор Насим Талеб в книге «Черный лебедь» с иронией заметил, что некоторые профессионалы, считающие себя экспертами и делающие прогнозы, на поверку разбираются в будущем ничуть не лучше человека с улицы, но в отличие от него хорошо говорят, строят математические модели и носят галстук [Талеб 2015: 18].

Простым людям хочется знать будущее, и они обращаются к тому, кто создает впечатление, будто способен ответить на все вопросы. Но, как однажды справедливо заметил знаменитый американский ученый-экономист Джон Кеннет Гэлбрейт: «Экономисты предсказывают будущее не потому, что знают; они предсказывают потому, что их спрашивают». Если же спустя некоторое время проанализировать справедливость прогнозов, окажется, что они, мягко говоря, не слишком удачны. В частности, одно из исследований подобного рода показало, что, по крайней мере, две трети прогнозов, сделанных американскими социологами между 1945 и 1980 годами, были неверными [Уилсон 2007: 18].

Среди российских авторов непредсказуемость будущего, пожалуй, лучше всех обрисовал Андрей Столяров. «Мир стал настолько сложен, — писал он в книге “Освобожденный Эдем”, — что катастрофы, им порождаемые, невозможно предотвратить именно по причине их абсолютной невероятности. Их невозможно даже предположить» [Столяров 2008: 176]. Это касается не только отдельных природных и техногенных катастроф, но и перспектив человечества в целом. Столяров справедливо отмечает, что разного рода случайностей в мире невообразимое множество, и потому «вычислить конкретное будущее нельзя, оно все равно окажется не таким, как предполагалось» [Там же: 286].

Возникает вопрос: зачем тогда нужна данная книга? Автор не сомневается, что если кто-нибудь откроет ее в конце XXI века, то, скорее всего, поразится тем, насколько реальная картина мира отличается от картины, здесь нарисованной. Во-первых, в жизни человечества наверняка случатся какие-то чрезвычайно важные события, о которых в данный момент мы не имеем ни малейшего представления. Во-вторых, условная ценность разных социальных явлений существенно изменится, а значит, то, на что мы сегодня обращаем внимание в первую очередь, через 85 лет может показаться малозначимым. В-третьих, автор любой книги (и этой, в частности) допускает ошибки, которые теоретически можно было бы не допустить, собери он больше доступной нам сегодня информации. В-четвертых, даже правильно подмеченные ныне политические и экономические процессы при взгляде на них из 2099 года будут выглядеть иначе, поскольку наполнятся «жизнью» и перестанут быть всего лишь абстрактной схемой.

Все это важно принять во внимание для того, чтобы понять, зачем нужна данная книга. Она ни в коей мере не содержит намерение предсказать все существенное, что произойдет на протяжении XXI века. Она представляет собой лишь попытку выделить наиболее важные из уже наметившихся тенденций, которые ныне трансформируют старый мир XX столетия. Эти тенденции далеко не всегда очевидны. Особенно в нашей стране, сильно отстающей в техническом, экономическом и политическом плане. На протяжении последних ста лет в России (Советском Союзе) неоднократно предпринимались попытки выдать уходящее прошлое за магистральный путь развития человечества. Предпринимаются они и сейчас, хотя вместо былых классиков для нового историцизма подбираются новые имена. Причем авторы теорий стремятся не соотносить их с конкретными фактами. События, происходящие в развитых странах мира, интерпретируются как не относящиеся к нашей истории. При этом российское общество объявляется совершенно особым и, соответственно, функционирующим по совершенно особым законам.

В данной книге делается попытка взглянуть на то, как развивается мир в XXI веке и насколько наша страна вписывается в наметившиеся тенденции. Понять это чрезвычайно важно, поскольку, если мы не впишемся в имеющиеся тенденции, XXI век окажется для России столь же трагичным, как XX столетие.

Вряд ли удалось бы написать эту книгу, если бы не свободная, творческая атмосфера Европейского университета в Санкт-Петербурге, где я работаю последние годы. Борис Максимович Фирсов основал этот университет. Олег Хархордин руководит им в последнее время. Отар Маргания создал Центр исследований модернизации (М-центр), в котором я занимаю пост научного руководителя. А исполнительный директор М-центра Владимир Гельман помимо большой интеллектуальной работы взял на себя все организационные хлопоты, связанные с его функционированием. Этих моих коллег и друзей я в первую очередь благодарю за поддержку и за идеи, которые мне удавалось почерпнуть в многочисленных интересных беседах с ними.

Весьма плодотворным было также длительное общение с Кириллом Борисовым, Вадимом Волковым, Виктором Воронковым, Игорем Грецким, Николаем Добронравиным, Андреем Заостровцевым, Борисом Колоницким, Даниилом Коцюбинским, Дмитрием Ланко, Марией Мацкевич, Александром Мелиховым, Дмитрием Прокофьевым, Татьяной Протасенко, Александром Сотниченко, Андреем Стародубцевым, Андреем Столяровым, Анной Тарасенко, Павлом Усановым, Алексеем Шустовым и многими другими коллегами. Особая благодарность — Павлу Усанову, предоставившему для этой книги свой текст, опубликованный в приложении.

На многие вещи, относящиеся к современности, я, наверное, смотрел бы совсем по-другому, если бы не мой сын Иван. Он сформировался уже в XXI столетии, и по нему я постоянно «сверяю часы», пытаясь понять, действительно ли мои теоретические представления о новом веке соответствуют реалиям.

Я очень благодарен Наталье Черкесовой и информационно-аналитическому агентству «Росбалт», где многие из текстов, вошедших в данную книгу, впервые увидели свет. Публикации в интернете позволили мне почувствовать реакцию читателей и внести некоторые важные коррективы при подготовке этого издания.

На протяжении десятка лет мне удавалось обсуждать свои ключевые идеи в эфире «Эха Петербурга», за что я благодарю коллектив радиостанции и особенно Наталью Костицину — моего непременного собеседника.

И, конечно, сей труд не был бы закончен без редакторской работы Дмитрия Капитонова, приводившего в порядок уже не одну мою книгу.

Введение

ЧТО ТАКОЕ ПОСТМОДЕРНИЗАЦИЯ

Прежде чем говорить о понятии «постмодернизация» и об основных изменениях, происходящих в социально-экономической и политической сферах XXI века, следует уточнить термин «модернизация», который в последнее время довольно часто использовался в России. В широком (бытовом) смысле данным словом можно обозначить любое осовременивание — обновление техники, программного обеспечения, одежды, городской среды, стиля жизни, системы управления государством и т. д. В период президентства Дмитрия Медведева (2008-2012 годы), часто говорившего о модернизации [см., например: Медведев 2009], этот термин принято было пристегивать буквально ко всему, а потому он в итоге изрядно обесценился. Если, скажем, простое переименование милиции в полицию считать модернизацией правоохранительных органов, то подобное «осовременивание» может вызвать только скептическую усмешку.

ЧТО ТАКОЕ МОДЕРНИЗАЦИЯ

Однако мы не будем говорить о модернизации в бытовом смысле. Социальные науки используют данное слово совсем по-другому. После Второй мировой войны, когда стартовал процесс образования множества новых государств на месте былых колониальных империй, ученые заинтересовались тем, что этим странам следует сделать для преодоления пропасти, отделяющей их от развитого мира. Иными словами, что нужно сделать традиционному миру для превращения в мир современный. В итоге под словом «модернизация» в науке стали понимать большой комплекс преобразований, который должен быть так или иначе осуществлен для формирования эффективно работающей экономики, устойчивой политической системы и — самое главное — человека, способного спокойно адаптироваться к происходящим в обществе переменам [Eisenstadt 1973; Lerner, Coleman, Dore 1968; Парсонс 1997; Травин, Маргания 2004].

Впрочем, наверное, нельзя говорить о модернизации только применительно к постколониальному миру. Ведь те страны, которые сегодня являются развитыми, тоже проходили в свое время долгий путь преобразований. Они не зародились в том виде, в каком существуют сейчас, и тоже реагировали на какие-то импульсы, заставляющие их отказываться от старины и продвигаться вперед. Эти страны также осуществляли трудные реформы в экономической, политической и социальной сферах. Таким образом, модернизация — это длительный переход от традиционного общества к современному, который необходимо рано или поздно осуществлять самым разным государствам мира.

Здесь, правда, возникает вопрос: нужно ли использовать слово «модернизация», если у нас есть простое и понятное слово «реформы»? Думается, что без двух дополняющих друг друга терминов не обойтись. Модернизация — значительно более сложное явление, чем реформа.

Традиционный человек и современный совершенно по-разному подходят к миру. «Там, где традиционный человек отвергает всякие инновации, говоря, “Так быть не может”, представитель современного Запада, скорее, спросит: “А не сделать ли это?” — и проложит новый путь без лишней суеты» [Lerner 1958: 48-49]. Если же этот решительный представитель современного Запада явится к традиционному человеку, чтобы проводить реформы, бедняга растеряется, перепугается и, возможно, не сумеет адаптироваться даже к самым разумным преобразованиям.

Глядя из XXI века на долгий путь человечества от традиционного общества к современному, нам часто трудно бывает даже понять, что сковывает «дикаря». Ведь мы уже знаем, как изменилась жизнь, как возросла производительность труда и как увеличился благодаря этому комфорт проживания. Нам трудно «влезть в шкуру» человека, который ничего этого не знает и в принципе не может понять, зачем следует менять устоявшуюся жизнь.

Например, в традиционном обществе обычно много выходных и праздников, то есть человек трудится лишь в той мере, в какой ему необходимо обеспечить привычный минимум потребительских благ. Ему довольно сложно понять, зачем надо трудиться больше, если у него уже «все есть».

Характеризуя менталитет старого русского крестьянства, известный петербургский историк Борис Миронов отмечал: «Счастье, или, как сказал бы современный человек, жизненный успех, по мнению крестьян, состояло в том, чтобы прожить жизнь, умеренно трудясь, здоровым, в скромном достатке, обязательно в соответствии с обычаями и традициями, завещанными от предков, по правде и по совести, чтобы иметь большую семью и много детей, пользоваться уважением односельчан, не совершить много грехов, по возможности не уезжать из своей деревни и умереть на родине в кругу близких и друзей, успев покаяться перед священником в совершенных прегрешениях» [Миронов 2003, т. 1: 327]. А вот свидетельство из Англии 1835 года, показывающее, что «трудолюбивый» англичанин был для промышленности ничем не лучше «ленивого» русского: «...людей, миновавших период полового созревания и занимавшихся раньше сельскохозяйственным трудом или каким-то ремеслом, почти невозможно превратить в полезные производству рабочие руки» [Тоффлер 1999: 65].

Тот, кто захочет модернизировать сложившуюся жизнь, должен будет, скорее всего, много трудиться, подрывать здоровье, порой даже грешить и поступать против совести (например, эксплуатируя соседа), теряя при этом уважение своих односельчан. Велика ли в такой ситуации вероятность, что вся деревня быстро и энергично двинется к «светлому будущему», махнув рукой на привычки и соблазнившись неясными перспективами? Нам ведь и сегодня (в современном обществе) довольно трудно соблазниться вполне ясными перспективами, отказываясь ради этого от привычных соблазнов.

Американские социологи как-то провели исследование с маленькими детьми, хорошо демонстрирующее трудности модернизации. Профессор вошел к ним в комнату, положил на стол несколько кусочков зефира и сказал, что дети могут его съесть. Но если они потерпят некоторое время, то получат дополнительную порцию. Казалось бы, естественным решением является потерпеть. Однако на видеозаписи эксперимента было видно, как тяжело оно давалось несчастным малышам. Они гримасничали, кривлялись, прятали глаза и даже бились головой о стол, изо всех сил стараясь не трогать сладости. Некоторые все же не выдерживали. Причем, как показало исследование, дети, способные отложить удовольствие и дождаться второй порции, в среднем лучше учились в школе и отличались более прилежным поведением [Брукс 20136: 195-196].

Нынешние малыши хотят быстро съесть сладость, а старый русский крестьянин хотел поменьше работать. Это, по сути, похожее поведение: предпочтение сегодняшней выгоды завтрашнему успеху. Зефирный тест фактически показывает поведение традиционного человека, неспособного отложить удовольствие ради возможности преобразовать общество и сделать его эффективнее. А если вдруг кто-то начал осуществлять перемены, вытерпеть подобное людям, привыкшим к старому образу жизни, оказывается чрезвычайно тяжело.

Любое общество, проходящее через модернизацию, болезненно воспринимает перемены. Некоторым людям нравится новое, они умело встраиваются в иную жизнь и используют открывающиеся в связи с этим возможности. Но другие — предпочитают старину и привычный образ жизни; они не обладают навыками, позволяющими легко приспосабливаться к иной среде, а потому терпят бедствие, лишаются возможности заработать себе на жизнь. Когда модернизация лишь начинается, большая часть общества относится ко второй категории. Иногда эти люди восторженно реагируют на обещания новой, светлой жизни, но, столкнувшись с реалиями, быстро разочаровываются и отторгают перемены. Поэтому модернизация в любой стране осуществляется рывками.

В известном смысле модернизацию можно сравнить с автопробегом, в котором десять машин движутся на разных скоростях [Тоффлер Э., Тоффлер X. 2008: 55-62]. Машина под названием «экономика», подстегиваемая стимулом получить высокую прибыль, рванула вперед со скоростью 100 км/час. Но при этом машина «гражданское общество» движется медленнее, поскольку включает людей, плохо адаптирующихся к переменам. Машина «профсоюзы» откровенно тормозит движение и будет так поступать до тех пор, пока ее не снимут с пробега из-за формирования экономики с минимальным размером рабочего класса, где профсоюз уже не нужен. Наконец, роскошный лимузин «коррумпированная бюрократия» не только стопорит развитие, перегораживая путь, но еще и использует все возможности государства для сохранения такой системы управления, при которой можно получать взятки и откаты.

При подобном движении на разных скоростях общество может немного продвинуться вперед, но вскоре, столкнувшись с преградами, останавливается и даже часто совершает отступление. Через некоторое время вновь созревают условия для реформирования, а потом в очередной раз происходит торможение. В итоге переход от традиционного состояния к современному занимает многие десятилетия и даже порой столетия. Требуется неоднократная смена поколений для того, чтобы радикально увеличилось число людей, желающих перемен и способных в условиях этих перемен добиваться реального успеха.