– А разве вы знали Степана Студенцова?
– Не имел чести, – холодно ответил Ха-нопулос. – Но о несчастье слышал. Кроме того, как православный, скорблю по поводу смерти отца Онуфрия.
– А он что, тоже в мумиях разбирался?
– Прекратите, – осадила задиравшихся молодых людей Мура, в душе испытывая признательность к Эросу за неожиданную для него сдержанность, – здесь не место для дискуссий.
– Да? – недоверчиво спросил инженер. – Несчастного Степку лишил христианского сострадания наш красавчик-Густавчик. Думает, что Степкины мощи провоняли...
– Господин Фрахтенберг, – строго прервала Мура, – вы кощунствуете: говорите о покойном, как о святом...
– А он и есть святой в некотором смысле, – Фрахтенберг снова осклабился. – Невинная жертва, погиб ни за что, ни про что...
– Вы не очень благоволите к покойнику, – укорила девушка.
– Мне до него нет никакого дела, –возразил инженер. – Это человек не моего круга. Пустой, лицемерный. А почему, Мария Николаевна, вы не представили меня вашему спутнику?
Неожиданный вопрос поверг Муру в растерянность.
– Я думала... мне показалось...
– Мы знакомы, что притворяться, – пробурчал недовольный присутствием Фрахтенберга грек. – Вчера на велодроме познакомились да в «Аквариуме» продолжили...
Фрахтенберг смотрел на Муру остановившимся, бесцветным взглядом.
– Отчего ж, господин Ханопулос, вы нас вчера так рано покинули? – спросил он с намеком. – Куда вы так торопились?
– Срочное коммерческое дело, – огрызнулся грек. – Для того и прибыл в столицу российскую.
– Вы в Петербурге третий день? – Мура попыталась разрядить напряжение. – И как, удается ныне в три дня разбогатеть?
– Я близок к этому! – Грек выкатил оливковые глаза. – Еще немного – и смогу думать о своем будущем. Хотелось бы не зависеть от отца...
– Похвальное стремление, – одобрил Фрахтенберг, переместившийся за спины Муры и Эроса.
Толпа у храма расступились, освобождая проход для несчастных родителей Степана Студенцова: крепкий мужчина с густой пшеничной, тронутой серебром, растительностью на красноватом лице, поддерживал заплаканную, закутанную в черную шаль низенькую полную женщину. Следом шествовал сутулый господин с высоко поднятой головой, с остренькой рыжей бородкой и рыжими усами, с черной креповой повязкой на рукаве.
– Я знал, что он непременно явится, – прошептал за спиной Муры Фрахтенберг.
– О ком вы?
– О рыжем Магнусе. Один из совладельцев банка Вавельберга. Там купец Студенцов держит свою казну. Вот с кем надо делать деньги, господин Ханопулос.
Прекрасный грек улыбнулся Муре и ответил, не оборачиваясь:
– Биржевые игры не для меня. У меня есть более безопасные способы разбогатеть.
За родителями покойного под сень благоуханных сводов потянулись и прочие желающие отдать последний долг безвинно убиенному. Инженер Фрахтенберг пробрался к паперти: поджидать Петю и Платошу.
Как ни странно, взрыв мало изуродовал лицо Степана: ожоги и ссадины замазали гримом, брови и ресницы были опалены, но даже без них явно проступало сходство кряжистого осиротевшего купца и юного мальчика в гробу. Бледное чело опоясывал бумажный венчик, руки, вернее, их отсутствие, скрывало белоснежное покрывало, на груди лежала иконка Владимирской Божией Матери старинного письма, в серебряном окладе.
– Всякому прегрешению вольному и невольному... – выводил звучный, сильный голос священника.
– Господи помилуй, Господи помилуй, – подхватывал слаженный хор певчих.
При каждом взмахе кадила прихожан окутывали волны ладана, от зажженных восковых свечей исходил душный ароматный чад. Бесшумные старушки в черном хлопотали вокруг несчастной, обеспамятовавшей матери.
Мура искоса посматривала на прекрасного грека: тот истово крестился, кланялся, смуглое лицо его выражало глубокую печаль, казалось, он молил всех богов, чтобы душа покойного нашла свой тихий небесный приют. Господин Ханопулос заметил взгляд девушки.