— Не спорю, сам руку пожимал, — охотно согласился Багулин, — а вот мадемуазель Багреева так и сказала мне: «Призрак ожил».
При последних словах агент взглянул на доктора и незаметно кивнул на саквояж.
— Боже! Боже мой! — воскликнул Клим Кириллович. — Я же совсем забыл! Я же обещал Екатерине Борисовне приехать на фотовыставку! Я должен немедленно ехать!
— Вот и хорошо, вместе поедем, — улыбнулся Багулин, вставая. — Позвольте уж, я вам помогу.
Он сделал несколько шажков к роялю, и протянул руку к саквояжу. Но доктор ловко сдвинул саквояж поближе к себе.
— Нет-нет, — заторопился Клим Кириллович, — саквояж останется здесь, если, конечно, никто не возражает.
— Я возражаю, я! — вскрикнула Мура. — И никуда вы сейчас не поедете! Господин Багулин может идти, если ему надо. А Клим Кириллович пока останется здесь. Я настаиваю…
— Глафира, проводите гостя, — попросил профессор вызванную колокольчиком горничную и самолично довел агента до дверей гостиной. — Примите уверения в моем почтении.
После ухода Модеста Багулина в гостиной несколько минут царила полная тишина.
— Ну, и что все это значит? — спросил наконец профессор, снова усаживаясь в свое кресло.
— Я должен ехать к мадемуазель Багреевой, — решительно заявил доктор, машинально сжимая ручку саквояжа.
— Вас убьют, как только вы выйдете из дома, — рассердилась Мура. — Как вы не понимаете? Ведь он явно покушался на саквояж с холстом. Его подослали убийцы. У вас в руках вещественное доказательство преступления.
— Я выйду без саквояжа и черным ходом, — попытался успокоить разгневанную барышню Клим Кириллович.
— А если они и там устроили засаду? — наступала Мура.
— Климушка, — осторожно подсказала молчавшая доселе Полина Тихоновна, — а может быть, тебе позвонить мадемуазель Багреевой, прежде чем ехать?
— Хорошо, — помолчав, согласился тот, — я позвоню. Вы позволите воспользоваться аппаратом?
— Разумеется, милый Клим Кириллович, разумеется, — закивала Елизавета Викентьевна.
Доктор подошел к аппарату и попросил телефонистку соединить его с квартирой господина Шебеко. Поинтересовавшись здоровьем стариков, Клим Кириллович попросил позвать Екатерину Борисовну.
— Простите, милая Екатерина Борисовна, что не смог сегодня воспользоваться вашим приглашением. Как вам понравилась выставка? Очень понравилась? Приятно слышать. Да, да… разумеется… Всегда к вашим услугам. Завтра утром непременно навещу.
Доктор положил трубку на рычаг.
— Ну что? Что я говорила? Никуда ехать и не надо, она притворялась, — облегченно вздохнула Мура. — Правильно?
В гостиную осторожно заглянула Глаша.
— Только что приходил посыльный, передал записку для Брунгильды Николаевны.
— И где она? — бесцеремонно поинтересовался профессор.
Глаша покосилась на старшую профессорскую дочь, губы ее задрожали, она вынула из кармашка фартука сложенный лист бумаги и подала профессору.
Николай Николаевич Муромцев развернул послание и прочел: «I want to see you, I am dying…»
— Что-что? — подалась вперед Полина Тихоновна. — Я по-английски не понимаю…
— Он пишет, — растерянно проговорил профессор, глядя в упор в расширенные глаза Брунгильды, — что он хочет ее видеть, он умирает…
Глава 20
«Жить в Петербурге и быть свободным от Петербурга невозможно», — думал следователь Вирхов, входя утром в свой кабинет. Несмотря на то, что спал он в эту ночь мало, настроение у него было превосходное. И не только потому, что благодаря полуобгоревшей бумажке, найденной у камина в Аничковом дворце, ему удалось выяснить имя бесноватой преступницы-поджигательницы. Сегодня утром он, определив дальнейшую последовательность своих действий, с удовольствием побаловался сгущенным молоком «Нестле». «Почему в России не могут наладить подобное производство? Молока-то в стране не мерено, — размышлял Карл Иванович, — хорошо еще, что поспеваем в сыске внедрять в практику новейшие достижения западной мысли».