– Дело простое, – буркнул профессор. – Грех молодости.
Крышка фортепьяно с грохотом опустилась, закрыв клавиши.
– Как это грех? – Брунгильда резко встала. – Неужели я не ваша дочь?
– Наша, наша, не сомневайся, – ворчливо ответил профессор. – Пусть уж лучше Елизавета Викентьевна объяснит, это ее причуды.
Профессорская жена молчала, но, видя устремленные на нее взгляды, сконфуженно прошептала:
– Это было очень модное имя.
– А разве я мог отговаривать безумно любимую мной молодую жену? – Смеющиеся глаза профессора, обращенные к смущенной супруге, светились любовью и лаской. – Хорошо, что она не назвала нашу первую дочь Клеопатрой или Амнерис. Юношеская романтика! И ты, Мура, не очень увлекайся Бадмаевым, а то назовешь еще сына Жамсараном, хлопот потом не оберешься.
Клим Кириллович встретился с Мурой глазами: еще недавно девушка уверяла, что ее отец никогда не испытывал безумной любви.
Глаша принесла кофе, а для мужчин поднос с рюмками и бутылкой ликера.
– А Глаша назовет сына Пинкертоном, – пошутила Мура, – когда выйдет замуж за Павлушу. Что-то я давно его не вижу.
– Пропал Павлуша, – смущенно призналась горничная, – уехал, перед тем как вы с доктором в аптеку отправились, с тех пор и не видела.
– Он за ней ухаживал по поручению Шлегера, – проводив взглядом выскользнувшую из гостиной горничную, обратилась к доктору Мура. – Чтобы за мной следить. И вредить нашим поискам.
– Доченька, умоляю тебя, остановись, – попросил профессор, – хватит криминала. Шлегер тут ни при чем. Он мошенник, но не до такой же степени. Обычный коммерсант западного типа, дутый фонд, маниловский проект – только чтоб деньги выкачать из простаков.
– Довольно, – поддержала мужа Елизавета Викентьевна, – теперь у нас наступила жизнь другая, без этих людей. Забудем о них.
В этот момент в квартире раздался звонок.
Через минуту появилась Глаша и сообщила, что господин Булла спрашивает, может ли его принять Мария Николаевна?
– Наверное, принес обещанный портрет. Он сфотографировал меня в Летнем саду, – пояснила Мура немного удивленным домочадцам и выжидательно взглянула на отца.
– Пусть войдет, – разрешил профессор.
В гостиной появился невысокий молодой человек в пиджачной темной паре с портфелем руках.
– Позвольте представиться, Виктор Булла, фотограф.
Он поцеловал ручки дамам и поклонился мужчинам. Следуя приглашению хозяйки, сел.
– Мария Николаевна, – обратился он к Муре, – ваш портрет готов. Пока один. Вот он.
Фотограф открыл портфель и достал чудесный снимок, оправленный в паспарту. Мура с улыбкой взглянула на фотографию и передала ее отцу.
Пока все склонились над фотографией, Булла едва заметно подмигнул Муре и кивнул в сторону снимка.
– Мне кажется, снимок удался, – сказал многозначительно он, – в модели есть что-то античное. Она могла бы хорошо смотреться с охапкой итальянских и греческих роз на фоне беломраморного дворца Чаир. Слышали о таком?
– Да, слышали, – откликнулась Полина Тихоновна, – газеты об этом писали. Великий Князь Николай Николаевич недавно подарил это крымское чудо черногорской принцессе Стане.
– Может быть, следующим летом удастся поехать в Крым, – мечтательно продолжил Булла, – а пока придется зимовать в столице. Но и здесь немало интересного. – Фотограф повернулся к Брунгильде и застенчиво произнес:
– Был бы рад, если бы вы посетили мое ателье.
Брунгильда непроизвольно выпрямила спину и подняла точеный подбородок. Она повернулась таким образом, чтобы выглядеть самым выигрышным образом.
– "И пусть у гробового входа младая будет жизнь играть", – мрачно и загадочно продекламировал доктор Коровкин.