– Нет, Полина Тихоновна, – решительно воспротивилась намерениям тетушки Полины профессорская жена, – дедукция – пусть, я не возражаю. Но вам – в полночь одной – отправляться на встречу с шантажистом! Нет, увольте, что я скажу Климу Кирилловичу, когда он вернется?
– Скажете ему, что я отправилась в театр, – лукаво предложила Полина Тихоновна и тут же резко поднялась, не спуская глаз с двери.
Там стоял всклокоченный профессор Муромцев – в пижамных брюках и халате, плечи его покрывал клетчатый плед с бахромой. В руке он держал записку с требованием выкупа.
– Зачем ты встал, дорогой, – бросилась к нему супруга, – это опасно для сердца!
– Все бока отлежал, – пробормотал профессор, – и я устал болеть. Скучно. Столько времени спать днем – ужасная пытка. А что я буду делать ночью?
– Но Клим Кириллович велел тебе лежать. – Расстроенная Елизавета Викентьевна, бережно поддерживая мужа, подвела его к дивану. – Он скоро приедет и выбранит нас, что мы плохо за тобой ухаживаем.
Профессор устало опустился на диван и откинулся на его спинку.
– Я не могу сбросить на хрупкие женские плечи решение сложных задач. – Он слабо потряс запиской. – Да и чувствую я себя лучше... А где все остальные?
– Клим Кириллович и Мура поехали в аптеку, ту, из которой был звонок, – виновато приступила к отчету профессорская жена. – Они довольно долго отсутствуют, надеемся скоро получить от них известия.
– Не туда они отправились, – нахмурился профессор, – время теряют понапрасну. Надо ехать в театр.
– В театр? – удивилась профессорская жена. – Мы только что говорили о театре: Полина Тихоновна занималась дедукцией...
– Не сомневаюсь, что если бы не сердечный приступ, Николай Николаевич пришел бы к тем же выводам, что и я, причем гораздо быстрее меня, – объявила Полина Тихоновна. – Я собрала все записки, присланные в день рождения Брунгильды... Николай Николаевич прав...
Она подошла к шестигранному столику и достала из стопочки лежащих на нем визиток одну и передала ее профессору.
– Да, я был прав, – подтвердил с горечью Муромцев, сравнив визитку с запиской шантажиста, – это рука Иллионского. Возможно, он решил мне отомстить за мое издевательство над быстрорастворимыми актерскими костюмами.
– Боже мой! – ахнула Елизавета Викентьевна. – Гениальный актер, руководитель блистательной антрепризы! Что же заставило его встать на путь мщения? Шантаж – подсудное дело!
– Слишком погружен, вероятно, в Шекспира, – презрительно фыркнула Полина Тихоновна, – а там без мести никто не обходится. Лучше бы читал Конан-Доила, тогда бы догадался прислать требование о выкупе, написанное не собственноручно, а составленное из букв, вырезанных из газеты или, на худой конец, из театральных афиш.
– Николай Николаевич, ты считаешь, он держит Брунгильду в своем театре? Он ее похитил? – Робкий вопрос Елизаветы Викентьевны остался без ответа. – Или думаешь, что она сбежала с ним из дома и таким образом требует приданое?
Ее супруг молчал.
– Если господин Иллионский позвонит, я сама буду с ним разговаривать, – заявила Полина Тихоновна, – вам вредно волноваться. И вы не сдержитесь, вспугнете преступника. Я соглашусь на все. А там решим, что делать.
И в этот момент телефон действительно зазвонил.
После недолгого общего замешательства тетушка Полина решительно подошла к аппарату и взяла трубку.
– Квартира профессора Муромцева, – сладким голосом проворковала она. – Да. Нет. Сейчас не может. Вы хотите получить аудиенцию сегодня? Хорошо, в час профессор вас примет.
Тетушка Полина опустила трубку на рычаг и повернулась к профессорской чете – Елизавета Викентьевна и Николай Николаевич не сводили взглядов с отважной женщины.
– Ну что? Что? Говорите же скорее! – торопила тетушку Полину Елизавета Викентьевна.
– Просил срочной аудиенции у профессора.
– В час ночи? – недоуменно вытаращился Муромцев.
– Нет, завтра в час дня. Очень настаивал. Но это был не Иллионский.
– Откуда вы знаете? Вы же их не видели никогда и не слышали? – засомневалась профессорская жена.
– А он представился. Назвал себя: звонит Арсений Апышко.
В гостиной повисла тишина.