У неё был ещё один дурной сон. Её голова была словно в тумане, руки и ноги не гнулись. Сквозь грубую крышу своего гнезда на верхушке дерева она видела шелестящую зелень полога леса над собой и клочки ясного голубого тропического неба. Как и лоток гнезда под её телом, крыша была всего лишь переплетённой массой прутьев, листьев и тонких веточек, торопливо построенной в последний час перед наступлением темноты, и скоро эта постройка будет покинута.
Она лежала на спине, положив правую руку под голову, а ноги были подогнуты к животу. Её голое тело было покрыто тонкой золотистой шерстью. В свои пятнадцать лет она была в самом расцвете сил. Растяжки на её животе и маленьком соски указывали на то, что она уже рожала. Её глаза, ещё слипающиеся от сна, были крупными, чёрными и бдительными: знак постепенной переадаптации к ночному образу жизни. Над ними невысокий лоб переходил в маленькую, аккуратную черепную коробку, и его скромные очертания были замаскированы шевелюрой курчавых тёмных волос.
Часть её никогда не спала крепким сном, независимо от того, насколько хорошо она строила свои гнёзда. В её сны всегда врывалась огромная пустота внизу, в которую она могла бы упасть. Поскольку верхушки деревьев были единственным безопасным местом для жизни её сородичей, пустота не имела смысла, но она всё равно была. Людям всё же требовалось чуть больше времени, чтобы привыкнуть к своему возвращению на деревья.
Тем не менее, это не помогло, когда её единственного ребёнка поглотила эта бездна внизу: его хватку за её шерсть ослабил дождь, и маленькое тельце, кувыркаясь, полетело в зелёные глубины.
Она никогда и ни с кем не говорила об этом. В действительности же, никто и ни о чём больше не говорил. Дни бесконечных разговоров давно уже прошли, а гортань и познавательные способности говорящего народа исчезли — они были неуместны при жизни на деревьях.
У неё даже не было имени. Но, возможно, какая-то её часть сохраняла глубинную память об иных, минувших днях. Пусть она будет зваться Память.
Она слышала шелест среди ярусов растительности под собой, шлепки выброшенных шкурок от плодов, летящих вниз сквозь листву, первые неуверенные подвывающие голоса самцов.
Память повернулась на живот и прижалась лицом к своей постели из прутьев. Она могла различить лишь саму колонию — тёмную висячую массу на нижних ярусах полога леса, словно в вышине среди зелени каким-то чудом оказалась деревянная подводная лодка. В разных местах вокруг колонии двигались, шевелились и препирались изящные фигурки. Начиналась обычная повседневная жизнь. И тем, кто опоздает, ничего не достанется.
Память встала, выпрямившись, и раздвинула своё гнездо, словно птенец проклёвывался из яйца. Маленькая голова поднялась на метровую высоту её роста, и она начала оглядывать окружающий её мир.
Повсюду вокруг неё лес поднимался обширными зелёными ярусами жизни. Верхняя часть полога леса была крышей высоко над тем ярусом, в котором обитала она сама. На севере, западе и востоке, за деревьями, Память могла разглядеть голубое искрящееся мерцание. Блеск океана всегда очаровывал её. И хотя ей не было видно южного берега, интуиция совершенно верно подсказывала ей, что океан продолжался даже там, образуя огромный пояс вокруг земли: она знала, что жила на обширном острове. Но океан был ещё одной бесполезной вещью; он казался ей слишком далёким, чтобы о нём стоило беспокоиться.
Этот особенно густой участок леса рос в ущелье, глубоко прорезавшем материнскую породу. Защищённое твёрдыми каменными стенами, питаемое речками, которые бежали по дну ущелья, это было место, кишащее разнообразнейшей жизнью — хотя в разных местах зияли голые участки, расчищенные баранцовыми деревьями и их слугами — новой разновидностью жизни.
Но само ущелье имело не естественное происхождение. Оно было результатом взрывов древней материнской породы, результатом дорожного строительства людей. Эрозия взяла всё, что ей причиталось: когда дренажные канавы и кюветы больше не обслуживались, срезанные склоны разрушились. Но, тем не менее, терпеливый геолог смог бы обнаружить в песчанике тонкую тёмную прослойку, которая медленно накапливалась на дне ущелья. Тёмная прослойка представляла собой видоизменившийся асфальт, слой, который всё ещё выходил на поверхность в разных местах вместе с фрагментами транспортных средств, которые когда-то двигались по этой дороге.
Даже сейчас от давно исчезнувших людей всё ещё оставались следы.
В лучах низко стоящего солнца, над листьям, шелестевшими вокруг неё, мелькнула стремительная, безмолвная тень. Она быстро пригнулась, прячась среди листвы. Конечно, это была птица. Хищники верхней части полога леса уже начали свой день, и вряд ли стоило быть слишком заметным.
Бросив прощальный взгляд на остатки своего запачканного кусками помёта и вылезшей шерстью, запятнанного мочой гнезда, которое вскоре будет забыто, она полезла вниз.
По мере того, как тропический день вступал в свои права, люди уже рассредоточились по деревьям — гибкие и изящные существа занялись ежедневным неустанным поиском плодов, точащих кору насекомых, и воды, собирающейся в чашевидных листьях.
Память, всё ещё вялая, свесилась с ветки, глядя по сторонам.
Здесь были и самцы, и самки, некоторые из самок несли на себе цепляющихся младенцев. Кроме того, самцы уделяли значительное время демонстрациям, воплям и воинственным прыжкам туда-сюда. Это было то, что не изменилось за долгие годы: структура сообщества приматов по-прежнему была той же самой — роскошная надструктура иерархии самцов, наложенная поверх сети снисходительно терпящих её кланов самок.
На этих средних уровнях полога леса более высокие деревья прорастали сквозь кроны своих низкорослых собратьев. На этом переходном уровне, не внизу и не на самом верху, люди находились в относительной безопасности от угроз, исходящих сверху и снизу. И именно здесь, окружённые колоннами высоких стройных стволов крупных деревьев, они построили свою колонию.
Это был шар примерно десять метров в поперечнике. Его толстые стены были сделаны из прутьев и мёртвых листьев, грубо спрессованных вместе. Листья размягчили, предварительно пережевав, а затем ими законопатили дырки в постройке. Всё это аккуратно покоилось в изгибах могучих ветвей дерева, на котором колонию достраивали уже не одно поколение. И жизнь в ней кипела: тонкий ручеёк фекалий и мочи стекал с огромного ствола дерева, жидкие отходы просачивались через отверстия, которые испещряли основание колонии.
Этот шар из выплюнутой жвачки и прутьев был самой прогрессивной постройкой, какую были способны построить послелюди на настоящий момент. Но это было проявление не ума, а инстинкта, столь же далёкого от сознательно планируемых действий, как постройка птицы-шалашника или термитник.
Память могла разглядеть маленькие лица, робко выглядывающие наружу сквозь дыры в грубо изготовленной стене колонии. Она помнила то время, когда вместе с собственным ребёнком сидела за этими сырыми, вонючими стенами. Основной целью колонии была защита самых уязвимых особей от лесных хищников: ночью неполовозрелый молодняк, старые и больные особи сбивались под защитой её стен. Но лишь самым юным младенцам и их матерям позволялось оставаться под её защитой на протяжении дня, пока остальные с риском для жизни выбирались на открытые места в поисках корма.
А когда случайные лучи солнечного света, пробившиеся сквозь полог леса, упали на колонию, стены засверкали. Среди спрессованных вместе прутьев и листьев были вставлены яркие камушки, собранные в подлеске. Попадались даже кусочки стекла. По прошествии миллионов лет выяснилось, что стекло было нестабильным: оно мутнело по мере того, как в его толще образовывались крошечные кристаллы — но, тем не менее, эти фрагменты сохранили свою форму: куски лобовых стёкол, габаритных огней и бутылок теперь собирали, чтобы украсить ими стены этой бесформенной постройки.
Это было похоже на украшение, но им не являлось. Стекло и блестящие камни были предназначены для защиты. Даже теперь хищники, охотящиеся на этих послелюдей, удерживались на расстоянии остатками зданий, блестящими камнями и сверкающим стеклом, будучи во власти глубоко укоренившихся инстинктов, которые развились во времена существования самых опасных убийц, когда-либо бродивших по Земле. Поэтому народ, к которому принадлежала Память, просто собезьянничал постройки своих предков, будучи даже не в состоянии представить себе, чему именно они подражали.
Конечно же, когда-то деревья были владениями приматов, где они могли бродить, почти не опасаясь хищничества. Мелким обезьянам и шимпанзе не были нужны крепости из листьев и прутьев. Но времена изменились.
Когда Память промедлила, на неё зашипел молодой самец. У него был причудливый белый участок шерсти на задней части тела, почти как у кролика. Память знала, о чём он думал: самец подозревал, что она могла претендовать на участок коры, где он искал корм вместе с матерью и братьями. Ум у её людей был далеко не таким, как у их предков, но Память всё ещё умела догадываться об убеждениях и намерениях других особей.
Но сегодня отряд Белой Заплатки был слабее, чем прежде. С последнего раза, когда Память их видела, их старший сын пропал. Он мог уйти, чтобы отыскать какую-то другую колонию, организованную где-то в зелёных глубинах леса. Или же он мог погибнуть. Сами члены семьи всем своим видом показывали, что они ещё беспокоились об отсутствии пропавшего сородича: они постоянно оглядывались через плечо, хотя поблизости никого не было, и оставляли место для крупного самца, который так и не пришёл. Но вскоре душевная рана в их воспоминаниях излечится, и брат исчезнет в тумане прошлого, о котором никто не вспоминает; он будет забыт — так же, как все дети людские с того момента, когда была установлена последняя надгробная плита.
Сама же Память так никогда бы и не узнала, что случилось с другим сыном. Сейчас был не век информации. Больше никто никому ничего никогда не говорил. Всем, что она знала наверняка, было только то, что она видела собственными глазами.
Тем не менее, перед Памятью открывалась прекрасная возможность. Она могла бы с успехом побороться с этой ослабленной группой за место на их дереве. Но плохой сон заставил её чувствовать себя раздражённой и встревоженной. Такое настроение мучало её со времени потери собственного ребёнка. Смерть ребёнка случилась больше года назад, но боль была настолько острой и настолько ярко отпечаталась в её похожем на калейдоскоп неорганизованном сознании, словно это было вчера. Как и весь её вид, Память была существом, действующим не путём целенаправленного планирования, а повинуясь импульсу. И сегодня импульс диктовал ей не ввязываться в драку с этим сварливым народом за привилегию обладания местом на их обсиженной ветке ради того, чтобы обдирать с неё куски коры в поисках личинок жуков.
Она развернулась и полезла сквозь ярусы переплетённых ветвей деревьев.