— Подожди, я отучу тебя говорить «нет»! — пробормотала аббатиса, провожая девушку злобным взглядом.
До Агнес еще донеслись эти слова.
С той поры у Агнес не было в монастыре ни одного спокойного дня. Тетка старалась отучить ее говорить «нет», причем действовала, похоже, по определенному плану. Придирки и наказания градом сыпались на голову Агнес. Ей пришлось оставить полюбившуюся ей комнату и поселиться в простой монашеской келье; сначала один раз в неделю, затем два и три раза питаться лишь хлебом и водой, во время общих трапез принимать пищу в одиночестве на каменном полу, в то время как другие сидели за столом. К Агнес приставляли то одну, то другую монахиню, которые не давали ей покоя ни днем, ни ночью, все время увещевали ее и по сто раз читали одну и ту же молитву; потом Агнес оставляли по целым неделям в одиночестве и никому не разрешали перекинуться с ней хотя бы единым словом. Только аббатиса каждую субботу вечером спрашивала: «Скажешь?» — и Агнес в конце каждой мучительной недели с неизменным упорством отвечала: «Нет».
Разгневанная аббатиса не уставала придумывать все новые виды наказаний: она приказала запирать на ночь Агнес в церкви, заставляла ее после богослужения ложиться навзничь перед лестницей, по которой проходили монахини, так что те перешагивали через ее тело; тетка Магдалена приказала остричь прекрасные волосы Агнес и надеть на нее одеяние кающейся грешницы; наконец велела запереть ее в тесную темную келью, где бедная девушка, как тяжкая преступница, должна была спать на каменном полу, на соломе, и питаться лишь хлебом и водой, которые ей три раза в неделю подавали через узкое отверстие в стене. Однако все эти испытания Агнес превозмогала с мыслями о любимом. Каждую субботу вечером шипящий голос злобно спрашивал через это отверстие: «Скажешь?» — и каждый раз из кельи мягкий, страдальческий, с каждым днем слабеющий голос отвечал: «Нет».
XIV. Осада Таллина
Донесли, что в войске у русских тысячи всадников, а воинов пеших — не счесть, и пушек, сказали, много — больших и малых. Бургомистры Фридрих Зандштеде и Дитрих Корбмахер велели объявить об этом народу на большом рынке и призвали население не бояться, не бежать, а стойко оборонять город.
Горожан, по правде говоря, не очень-то и пугала предстоящая осада, так как городские стены были высоки и крепки, город кишел воинами, пушек и боевых припасов было собрано огромное количество. В замке расположился шведский губернатор, храбрый и опытный военачальник Хинрих Хорн со своим испытанным в боях отрядом; несколько дней тому назад в город прибыли также Каспар фон Мённикхузен и Иво Шенкенберг с остатками своих отрядов.
Мызных воинов опять постигла неудача: русские неожиданно напали на них в Куйметса и Ууэмыйза и обратили их в бегство. Особенно тяжким был этот удар для военачальника мызных людей. Мённикхузен отдал все свои денежные средства и имущество для снаряжения войска, надеясь, что вдесятеро возместит свои расходы военной добычей, разгромив русских и захватив подвластные им эстонские и ливонские земли. Однако планы его рухнули в единый миг — в тот миг, когда, устрашенный мощным натиском русских, бежал его первый рыцарь. Потом не выдержали и другие рыцари, показали спины. Иным удалось уйти, многие сложили головы; ополченцев полегло без счету… Теперь Каспар фон Мённикхузен был беден как церковная мышь; он потребовал возмещения убытков от шведов, не оказавших ему поддержку, которую обещали, но те не пожелали дать ни ему, ни другим рыцарям даже жалкой милостыни, а напротив, сами потребовали возмещения убытков, нанесенных мызными людьми шведским подданным, жившим в Харьюмаа и Ляэнемаа. Нетрудно себе представить, как это несчастье угнетало гордого Мённикхузена, вынужденного распустить прислугу и кухарок и принужденного собственными руками печь для себя хлеб. Но ничего с этим нельзя было поделать; древние говорили: времена меняются…
От Иво Шенкенберга в последнее время счастье тоже отвернулось. Он встретил достойного противника: русские двинули против него хорошо вооруженный отряд из крестьян Вирумаа и Ярвамаа, который вел молодой князь Гавриил Загорский. Таким образом, здесь эстонцы воевали с эстонцами. Оба отряда были храбры и опытны в военном деле, оба хорошо знали все дороги и самые захолустные места страны, оба имели искусных военачальников, но победа все же склонилась на сторону Гавриила. Он не давал Иво передышки, преследовал его по пятам, нападал на него и днем, и ночью и, наконец, заставил его бежать без оглядки из открытой местности и искать убежища в стенах Таллина. Звезда Иво закатилась, и никто уже не называл его Ганнибалом Эстонии, и никто не спешил подать ему при встрече руку, в то время как имя Гавриила Загорского гремело по всей Эстонии, наводя страх на противников и одновременно уважение — уважение к талантливому полководцу.
Отзвуки славы князя Загорского проникали и в кельи монастыря Бригитты, где при упоминании его имени монахи и монахини осеняли себя крестом; не достигали эти отзвуки только того глухого уголка, где томилась в заключении Агнес фон Мённикхузен; бедняжка вообще не имела представления, что делается в мире.
23 января на Ласнамяги появились первые отряды русского войска. Осажденные перед тем подожгли все пригородные дома, снесли все заборы и вырубили деревья, чтобы враг во время приступа не нашел себе ни укрытия, ни прикрытия. Русские до вечера подтягивали свои силы, и к утру следующего дня Таллин со стороны суши был окружен полностью.
В свете нового дня занялись таллинцы подсчетами. Все русское войско, численностью около пятидесяти тысяч человек, было разделено на пять лагерей, занимавших пространство от Ласнамяги до Черной речки. Это было огромное войско по тем временам. И горожане весьма приуныли; они более не раздували грудь и не удивлялись, почему вернулись побитыми Мённикхузен и Шенкенберг.
Верховным начальником русских, воеводой, был родственник царя князь Федор Иванович Мстиславский, его помощником и правой рукой — знаменитый военачальник Иван Селиметин-Кольцов, поклявшийся царю, что он либо возьмет Таллин, либо погибнет. И других военачальников было в войске с дюжину, про которых говорили, что ливонские города и замки они, как орешки, щелкали.
На призыв московского воеводы — сдать город русским без кровопролития, изгнать шведов и жить спокойно под могучей защитой царя — со стен Таллина ответили насмешками. У города и у шведов было в пять раз больше пушек и боевых припасов, чем у русских; было также известно, что тогдашние русские войска, грозные в открытом бою, неискусны в ведении осады — и если сходу они город взять не могли, то, как правило, отступали. Поэтому таллинцы полагали, что могут все-таки пренебречь численным превосходством противника. И действительно: численное превосходство как будто ничего русским не дало. Огромное войско стояло в некотором отдалении от города, русские военачальники, похоже, не решались бросать своих людей на штурм высоких стен и башен, чего-то выжидали. Может, подхода новых своих сил? А может, замышляли какую-нибудь хитрость? Это ни горожанам, ни шведскому гарнизону не было известно… Люди постепенно привыкли к противостоянию, можно даже сказать, что жили они почти беззаботно и даже устраивали празднества и свадьбы, в то время как в русских укреплениях на Тынисмяги гремели пушки и все новые раскаленные ядра с грохотом пробивали черепичные крыши домов.
Чтобы точно узнать численность русских и их намерения, Иво Шенкенбергу приказали со своим отрядом и частью шведской конницы произвести внезапную вылазку и захватить живыми нескольких русских. Иво исполнил приказ…
Темной ночью были подняты Вируские ворота, и из них выехал отряд всадников Шенкенберга. Они сперва продвигались медленно, по возможности стараясь оставаться под прикрытием развалин сгоревших домов и направляясь к лагерю русских, расположенному под Ласнамяги, на месте нынешнего Кадриорга. Шагах в двухстах от лагеря они остановились и прислушались. В лагере царила глубокая тишина, в двух-трех местах на стенках палаток виднелись отсветы от догоравших костров. Ранняя оттепель очистила землю от снега, сильный южный ветер гнал по небу черные тучи. Для внезапного нападения момент был самый благоприятный.
По сигналу, данному Иво, всадники сразу пришпорили коней. Когда скакавшие впереди уже преодолели низкий земляной вал, в лагере началась тревога. Русские поднялись; одни схватились за оружие и стали отбиваться от всадников, другие в замешательстве обратились в бегство, полагая, что на лагерь напало все немецко-шведское войско. Люди Иво могли бы теперь легко выполнить свою первоначальную задачу и, взяв в плен нескольких русских, отступить, прежде чем остальные оправятся от неожиданности; но страсть к убийству и грабежу оказалась сильнее и придала нападавшим излишнюю смелость. Отряд Иво продвигался все дальше и дальше в глубь лагеря, и часть людей уже начала опустошать оставленные русскими палатки. Вдруг в дальнем конце лагеря, у подошвы Ласнамяги, возник новый шум; ясно был слышен радостный крик русских: «Князь Загорский! Князь Загорский!..»
Гавриил со своим отрядом прибыл в тот же вечер под Таллин и стал лагерем в каменоломнях на Ласнамяги. Ночью он услышал доносящийся из-под горы глухой шум и, поняв, что там происходит, тотчас же поднял людей, сел на коня и с быстротой вихря помчался со своим отрядом вниз с горы. Как молния, обрушился он на врагов, которые, увидев всадников и устрашенные именем Загорского, в испуге стали отступать.
При тусклом свете лагерных костров Гавриилу показалось, что в одном из отступающих, в человеке высокого роста и крепкого сложения, он узнал Иво Шенкенберга. Гавриил погнался за всадником, догнал его, прежде чем тот успел перескочить через земляной вал, и одним ударом меча свалил с лошади. В тот же миг Гавриил сам спрыгнул с коня и приподнял окровавленную голову убитого. Нет, это был не Иво, а простой шведский воин.
Пока Гавриил смотрел на поверженного врага, ему пришла в голову отчаянная мысль… Он быстро снял со шведа мундир, натянул его на себя, на голову надел рассеченную шляпу шведского воина, всю пропитанную кровью, вскочил на коня и помчался во весь опор мимо своих людей вслед за отступающими. Он догнал их уже у самых городских ворот. Таким образом, когда ворота открыли, вслед за шведами и людьми Иво в город пробрался и Гавриил, враг таллинцев, наводивший на город настоящий ужас.
Несмотря на позднее ночное время, главные улицы города были освещены и полны движения. У Вируских ворот собралось немало людей; при свете факелов они глазели на воинов, возвращающихся с окровавленными руками, воинов, покрытых ранами, и, выражая им весьма мало сочувствия, довольно едко подшучивали над ними. Уже было известно, что вместо русских пленных они привезли только следы от русских ударов.
Когда Гавриил проезжал через толпу, кто-то крикнул:
— А этому шведу, смотрите, новую голову приделали!..
— Лицо у него так забрызгано, словно на нем с самого вечера давили клопов! — с насмешкой вставил другой таллинец.
— Ему, наверное, ударом мозги сдвинуло набекрень — скачет, как бешеный! — добавил третий горожанин.
Гавриил провел рукой по лицу и почувствовал, что оно липкое; рука от прикосновения к лицу оказалась вся в крови. Теперь только Гавриил понял, что причиной этому была окровавленная шляпа убитого шведа, понял, что его, Гавриила, принимают за раненого и порадовался тому, что это обстоятельство — кровь на лице — делает его еще более неузнаваемым. Быстро проскакав по оживленной улице Виру, он придержал лошадь, свернул в боковую темную улицу и принялся раздумывать, как ему быть дальше.
Он с радостью поднялся бы сейчас прямо на Тоомпеа и пробрался в дом Мённикхузена, но как пройти через ворота Тоомпеа, мимо шведской стражи? Как повести себя, чтобы стража не обнаружила обмана?.. Гавриил знал, что начальник мызных воинов принужден был вторично бежать в Таллин; это могло означать только одно — Каспар фон Мённикхузен сейчас в своем доме. Но куда девалась Агнес?.. Гавриил жаждал узнать, где она. Побуждаемый именно этим желанием, он и совершил отчаянно-смелый поступок, пробравшись один в неприятельский город.
В глубокой задумчивости подъехал Гавриил к одному знакомому трактиру, стоявшему близ Харьюских ворот. В окнах светился огонь, и из-за двери слышался глухой гул голосов. Заглянув в окно, Гавриил увидел человек шесть мужчин, по-видимому, горожан из низшего сословия: они сидели при свете сальной свечи за кружками пива и какой-то снедью и оживленно беседовали.