Антология исторического детектива-32. Компиляция. Книги 1-10: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

– Мы с тобой вовсе не родные! – прошипела Лизавета Ивановна. – Ты едва не женился на мне, но передумал, и в результате я живу в компаньонках у старой стервы-графини!

– Ну ты же знаешь, Лиза, я не получил теткиного наследства… – заныл вислоусый. – Куда мне было жениться? У меня не было ни гроша, одни долги…

– А отцовское состояние ты проиграл!

– Ну, Лизанька, кто старое помянет – тому глаз вон! Выпей со мной перно…

– А кто забудет – тому два! – оборвала его Лизавета Ивановна, поднимаясь из-за стола. – А эту дрянь я не пью и тебе не советую! И помни: не пытайся меня надуть!

С этими словами она вышла из кафе.

Вислоусый торопливо допил перно и подозвал гарсона, чтобы заказать еще рюмку.

В ожидании выпивки он барабанил пальцами по столу, вполголоса бормоча:

– Сама виновата, старая дура! Сама виновата…

А старый француз, который сидел за соседним столиком над нетронутой рюмкой кальвадоса, проводив взглядом Лизавету Ивановну, поднялся, положил на стол деньги и неторопливо вышел на улицу. Остановив проезжающий фиакр, он взобрался в коляску и откинулся на подушки. Назвав извозчику адрес, осторожно снял седой парик, накладные усы, вынул изо рта ватные шарики, неузнаваемо изменившие его лицо. Теперь это был весьма приличный господин средних лет, возможно, англичанин.

Впрочем, знакомые, несомненно, узнали бы в нем Аркадия Петровича Горецкого, бывшего преподавателя Петербургского университета, бывшего же полковника Добровольческой армии…

– Ресторан «Нормандская мельница»! – задумчиво повторил Аркадий Петрович.

Поезд прибыл в Петроград, на Витебский вокзал, ранним утром, и тут же на выходе из вагона Бориса приветствовал Саенко. Был он бодр и весело крутил головой по сторонам.

На площади перед вокзалом толкался озабоченный народ, выменивали одежду на муку, книги на дрова, столовое серебро на керосин. Старая барыня, обмотанная поверх выношенной лисьей шубы ивановским платком в пышных алых розах, безуспешно предлагала румяным крестьянкам помутневшее зеркало в раме накладного серебра.

– Ты чего мне суешь, бабушка? – укоряла ее грудастая девка в коротком расстегнутом полушубке. – Я в энтом зеркале сама на себя нисколечко не похожая! Ты мне тако зеркало дай, чтоб я в нем покрасивше вышла!

Дородный мужчина средних лет с представительной внешностью бывшего лакея пытался продать кривому на один глаз крестьянину сверкающий самовар.

– Что ты мне старье всучиваешь? – бубнил крестьянин. – Мне надобно самовар крепкий, новый! Твой небось уже прогорел весь, на второй день развалится!

– Да что ты такое говоришь? – возмущался бывший лакей. – Да этот самовар еще тебя переживет! Господская вещь, от его превосходительства осталась!

В доказательство своих слов он бросил самоварную трубу на землю и принялся ее топтать.

Рядом скромный обыватель примерял поношенное пальто. Собственную тужурку со споротыми нашивками железнодорожного ведомства он положил на землю и встал на нее, чтобы во время примерки одежду не украл какой-нибудь мазурик.

Протолкавшись через толпу барахольщиков, вышли к Обводному каналу. Там стояли сонные извозчики, их лошади меланхолично жевали овес в подвешенных торбах. Извозчики слегка оживились при виде прибывших пассажиров.

– А вот куда ехать! – крикнул румяный молодой парень, дернув за повод свою соловую кобылку, отчего та едва не просыпала овес на мостовую.

Но Саенко проскочил мимо и, не взглянув на парня, бодро обежал всех и выбрал самого неприметного и немолодого дядьку, тут же сумел с ним сговориться задешево, набившись в земляки: за полтора миллиона сговорчивый ванька согласился отвезти приезжих на Петербургскую сторону.

Борис смотрел по сторонам – и не узнавал города.

Петрограда, каким он его помнил до революции, не осталось. Это был город-труп, тусклый, землисто-серый труп с пустыми глазницами выбитых или заколоченных досками окон, с провалившимися щеками расхристанных, незакрывающихся подворотен, с язвами полуразрушенных домов. Борис уже видел этот мертвый город в восемнадцатом году. Но тогда это была честная, откровенная смерть, в которой было свое благородство и даже величие. Теперь же этот город-труп был неумело, пошло приукрашен, как начинающий разлагаться труп приукрашивают перед панихидой, чтобы придать ему сколько-нибудь приличную видимость. Как трупу подмазывают щеки розовой краской, закрывают цветами или кружевами слишком очевидные язвы и признаки начавшегося разложения, так и этот мертвый город был неумело приукрашен кумачом плакатов, яркими заплатами транспарантов и объявлений.

Вон на Вознесенском проспекте в большом доме открылся комсомольский клуб, о чем свидетельствует нехудожественно выполненная надпись. Окна, как водится, забиты фанерой, и когда извозчик застрял на перекрестке, пропуская грузовик с веселыми работницами в красных косынках, Борис успел прочитать объявление, написанное прямо на этой фанере чернильным карандашом. Членов клуба приглашали изучать международный язык эсперанто на предмет ускорения мировой революции и наступления всеобщего братства путем создания единого языка для пролетариев всех стран.

Кроме этих чисто советских заплаток, там и тут появлялись вывески открывающихся магазинчиков и кофеен – первые ласточки поднимающего голову НЭПа.

Но несмотря на эти внешние признаки оживления, во всем городе не увидел Борис ни одного починенного крыльца, ни одной покрашенной двери, ни одного вставленного стекла. И люди, сновавшие по улицам, кажется, донашивали дореволюционную, а то и довоенную одежду, в лучшем случае перелицованную. По пути попалась на глаза Борису красноречивая вывеска: «Портной. Починка, штопка, перелицовка».

А ведь прежде в этом доме жил один из самых дорогих и модных петроградских портных, которому заказывали костюмы самые знатные щеголи города! Не он ли на старости лет вынужден заниматься штопкой и перелицовкой?

Кобыла с трудом доползла до Невского проспекта, который назывался теперь проспектом Двадцать пятого октября, о чем сообщила Борису фанерная табличка на одном из домов. Серж в Париже предупреждал, что большевики переименовали все улицы, но старожилы по-прежнему зовут Невский проспект Невским, а Садовую улицу – Садовой, а вовсе не улицей Красных Зорь.