Антология исторического детектива-32. Компиляция. Книги 1-10: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Он не собрался молиться или преклонять колени перед серебряной ракой, в которой находятся мощи святой Женевьевы, тем более что знал наверное, что никаких мощей там нет и в помине. Во времена Великой французской революции народный гнев распространился не только на живых, но и на мертвых. Раку с мощами покровительницы Парижа революционные толпы вытащили из церкви и выбросили с холма. Чем революции помешала несчастная святая, осталось неизвестным. Впрочем, тут же усмехнулся про себя Аркадий Петрович, не им, русским, удивляться такому варварству, у них в России бывало и похуже.

Горецкий привычно удивился другому: вот ведь у них во Франции тоже были Робеспьер и Марат, восемнадцатое брюмера, и гильотина, работающая без перерыва, и полные корзины голов с шевелящимися губами… И разве можно в такое поверить?.. Ведь сумели французы преодолеть весь этот ужас, вышли из революции с колоссальными потерями, но вышли…

Тут Аркадий Петрович спохватился, что думает совершенно не о том, и слегка на себя рассердился. Он вообще был собой не то чтобы недоволен, но душу точил легкий червячок, какое-то старое воспоминание не давало ему покоя. Он и зашел-то в эту церковь, чтобы поразмыслить в тишине, а заодно взглянуть на хоры.

В церкви было пусто и тихо. Горецкий уселся на стул в центре, так чтобы видеть резные белокаменные хоры, изящной спиралью взлетавшие посреди центрального нефа. Эти хоры всегда его восхищали, и на ум приходило довольно избитое выражение, что архитектура – это застывшая музыка. Если идти дальше, то это каменное кружево он мог бы сравнить только с токкатой Баха.

Аркадий Петрович неохотно отвел взгляд и сосредоточился на воспоминаниях. Казалось бы, в этом последнем предприятии, куда он сосватал Бориса Ордынцева, он, Горецкий, выступал всего-навсего посредником. Ему изложили задачу, он охарактеризовал Бориса с наилучшей стороны, для этого, кстати, совершенно не пришлось кривить душой. Еще он сумел убедить Ордынцева, что стоит взяться за дело. Опасно, конечно, но молодому человеку полезно будет вспомнить былые навыки, а то совсем тут закис. Нищета, голод и полное отсутствие перспектив кого угодно доведут до уныния. Уже появился этакий затравленный взгляд, еще немного – и Борис почувствует себя полным неудачником.

И все, кажется, шло неплохо до тех пор, пока Горецкий не услышал в рассказе Павла Петровича фамилию Мезенцева. Агния Львовна Мезенцева, подруга матери разыскиваемой племянницы его высочества Сашеньки. Вполне вероятно, что они были настолько дружны, что после смерти Сашенькиной матери Агния Львовна взяла на себя заботу о дочери. Да и Павел Петрович хотя и неуверенно, но все же сказал, что они сейчас живут вместе.

Аркадий Петрович имел отличную память, в ней хранились сотни историй криминального характера. Пока годы над его памятью были не властны.

И он вспомнил, что фамилия Мезенцева встречалась ему как-то в газетах. Кажется, был какой-то большой скандал в высшем свете лет двадцать назад. Произошел он в одном очень высокопоставленном семействе. Нет, семейство-то было на высоте – никаких сбежавших с гусаром девиц и проигравшихся несовершеннолетних сыновей. Глава семьи граф С. не растратил состояние на актрис, мать семейства не увлеклась заезжим итальянским скрипачом, и даже двоюродная тетка не отписала свое состояние нищей компаньонке.

Аркадий Петрович откинулся на жестком стуле и прикрыл глаза. Да-да, теперь он точно вспомнил. Скандал произошел в поместье С. под Сиверской. Аркадий Петрович бывал там когда-то, еще до того происшествия. Он вспомнил большой дом в стиле ампир, построенный итальянским архитектором, специально выписанным из Флоренции, широкую каменную лестницу с бельведером, откуда открывался дивный вид на озеро. Был при доме огромный старинный парк, и мощеная дорога вела в ближнее село, к церкви.

Интересно, что сейчас со всем этим стало? В доме заседает какой-нибудь сельсовет. Или нет, пожалуй, дом-то больно хорош для сельсовета, не иначе какое-нибудь управление. А скорее всего нет уже никакого дома. Разграбили, разрушили, пожгли, разнесли по кусочкам… Долго еще хозяйственные мужички из окрестных деревень с развалин кирпичи для печей таскать будут… Хотя остались ли там в России хозяева-то, вот вопрос. Ничего, Борис вернется, расскажет…

Снова Аркадий Петрович нахмурился, вспомнив Ордынцева. Что-то ему не нравилось во всей этой истории. И здесь, в церкви, он понял, что именно.

Скандал в благородном семействе был самый банальный: семью обокрали. Неизвестный злоумышленник влез ночью по веревке в окно, сумел вскрыть сейф в кабинете главы семьи и выкрал оттуда крупную сумму денег и драгоценности жены. Вора удалось поймать тут же, в парке, егерь подстрелил его, да так неудачно, что вор умер на месте. Таким образом, украденное удалось вернуть, однако была там какая-то темная история. Кажется, что-то все же пропало. То ли грабитель успел спрятать это в лесу, то ли выронил где-то в доме, и подобрал кто-то из прислуги, нечистый на руку, но драгоценная вещь пропала. И вот в связи с этим делом и всплыла в голове Горецкого фамилия Мезенцева.

Семейство было очень хлебосольное, славившееся своим гостеприимством, а в тот день еще были именины хозяйки дома. Собралось множество гостей, был дан бал. Горецкий помнит огромную бальную залу – венецианские окна, бронзовые канделябры отражаются в зеркалах и навощенном паркете…

Агния Мезенцева была в числе гостей, кажется, она являлась близкой подругой дочери главы семейства. Как видно, у этой мадемуазель еще с юности был дар – заводить себе богатых и знатных подруг. Она, кстати, и сама была хорошего рода. В тот раз ее допрашивали, как и всех. Она сказала, что спала в своей комнате и проснулась, только когда услышала шум во дворе и выстрелы в парке.

Горецкий вспомнил, как он, молодой еще тогда человек, едва за тридцать, беседовал по этому поводу с сиверским приставом, который вел это дело. Занятный был человек Платон Егорыч, царствие ему небесное, успел умереть своей смертью еще до империалистической…

– Послушайте старика, драгоценнейший вы мой, – говорил пристав, – не обошлось тут без женского полу… Уж я на своем веку всякого повидал и точно знаю: если пропала какая побрякушка – cherchez la femme, как говорят французы, ищите женщину!

Драгоценность так и не нашли. У вора, несомненно, был помощник из числа обитателей дома, но со смертью вора ниточка оборвалась. Прислугу допрашивали с пристрастием, несмотря на то что хозяин характеризовал всех с самой положительной стороны.

– И то сказать, – разглагольствовал пристав, – все у него живут давно, ни в чем предосудительном не замешаны, лакеи да буфетчики поведения трезвого, горничных всех я лично допросил. Уж если что… правда наружу выплыла бы.

– И кого же вы подозреваете? – с любопытством спросил Горецкий.

– Тут такая история, драгоценнейший, что прямо не знаю, как и сказать, – вздохнул пристав. – А только дочка его превосходительства, – он кивнул головой в ту сторону, где начиналась мощеная дорога в имение, – барышня передовых взглядов. Дружбу водит не то чтобы уж с совсем пропащими, кои устои государственные потрясают и к свержению царя призывают, чего нет, того нет, упаси, упаси нас Боже! – Пристав истово перекрестился. – Но все же в приятелях у нее этакие юнцы длинноволосые, все отрицающие…

– Нигилисты? – улыбаясь спросил Горецкий.

– Вот-вот, они самые… Маменьку она в ежовых рукавицах держит, а папеньке некогда, он государственными делами занят. Но однако, как уразумел, что к чему, серьезное внушение барышне сделал. Всех дружков-приятелей от нее отвадил, остался один, постоянный воздыхатель. К этому вроде придраться нельзя – дворянского роду, хоть и бедный, как мышь церковная, одет-причесан прилично, в университете два курса кончил… В голове, правда, идеи витают всевозможные насчет свободы, равенства, братства…

– Платон Егорыч, дорогой, да откуда же вы столько знаете? – изумился Горецкий.

Пристав насупился.

– В моем деле, драгоценнейший, без этого нельзя… Кто предупрежден, тот вооружен, так древние говорили. А они, надо сказать, большой мудрости были люди… В общем, что тут долго рассказывать, – снова воодушевился пристав, – молодой человек этот, барышнин-то воздыхатель, на бал тоже приглашен был. Папенька отвлекся, она маменьку и уговорила ему приглашение послать. Маменька, конечно, женщина достойная, но ума небольшого, это говорю вам по секрету. Так что когда искали вещичку и не нашли, я в приватной беседе его превосходительству подозрение высказал. Так, мол, и так, господин N вроде приличный человек, однако связи у него сомнительные… И списочек прилагаю. Его превосходительство прочитал и за голову схватился: в моем доме, кричит, в моем доме! Но опомнился быстро, меня убедил ход делу не давать – позору, мол, не оберешься, а девушка молодая, еще замуж выдать нужно… Так порешили мы с ним, что барышня своему возлюбленному выболтала про вещицу-то драгоценную и он уговорил ее пожертвовать на дело свободы и так далее… Ну, что там в семействе было, какие разговоры, я знать не знаю, не моего ума это дело. Думаю, прямо-то обвинять господина N его превосходительство не стал, все же доказательств нету. Однако от дома отказал окончательно и бесповоротно. Дочери допрос, конечно, учинил, однако та ни в чем не призналась, оскорбилась сильно, с отцом неуважительно говорила. И тогда дочку…

– В деревню, к тетке, в глушь, в Саратов? – улыбаясь спросил Горецкий.

– Точно вы угадали! – расцвел пристав. – Она-то, понятное дело, просилась с маменькой за границу на воды, но его превосходительство крут в гневе оказался. И услал ее к тетке в Саратовскую губернию. Так что еще раз вам напоминаю, драгоценнейший вы мой, cherchez la femme…

Аркадий Петрович воочию услышал дребезжащий смех пристава и очнулся от воспоминаний.

Дело на том и закончилось, газеты не писали, что кое-что все же пропало. Убитый вор оказался заезжим, никто его в Петербурге не знал. Аркадий Петрович отложил в памяти рассказ пристава и более к этому делу не возвращался.

Но сейчас у него перед глазами всплыл список свидетелей, который любезно показал ему тогда пристав. И в этом списке, кроме фамилии Мезенцева, было еще много фамилий. И в том числе князь Тверской. Вот именно, князь Георгий Тверской – молодой, подающий надежды блестящий офицер – гостил у своей дальней родственницы, матери того самого семейства.