– Почему, не знаете? – перебил его детектив.
– Знаю, – с терпеливой улыбкой отозвался доктор. – Когда ей было лет двенадцать-тринадцать, она вбила себе в голову, что станет монахиней – этакие романтические девичьи грезы. – Харгрейв пожал плечами и усмехнулся. – Обычно это быстро проходит, а у нее вот не прошло. Естественно, ее отец и слышать о таком не желал. Он настоял, чтобы она вышла замуж, как и надлежит нормальной женщине. Да и Фентон Поул был весьма приличной партией: из хорошей семьи, воспитанный, обеспеченный молодой человек.
Чарльз наклонился, пошевелил кочергой в камине и продолжил:
– Поначалу могло показаться, что она смирилась. Затем были трудные роды, и Сабелла несколько утратила душевное равновесие. Физически она вполне здорова, да и ребенок тоже. Но бедная Александра изрядно с ней тогда намучилась, не говоря уже о Фентоне Поуле.
– Как она восприняла известие о смерти отца?
– Просто не знаю. Я был тогда озабочен состоянием Александры, и, кроме того, мне следовало вызвать полицию. Вам лучше спросить Максима или Луизу.
– Вы были озабочены состоянием миссис Карлайон? Ее так потрясла эта новость?
Врач мрачно усмехнулся:
– Вы имеете в виду: была ли она удивлена? Трудно сказать. Она сидела в оцепенении и вряд ли понимала, что происходит вокруг. То ли потому, что обо всем уже знала, то ли и впрямь была потрясена. Кроме того, это мог быть страх, что убийство совершила Сабелла. Я много раз с тех пор об этом думал, но к определенному выводу так и не пришел.
– А миссис Фэрнивел?
Харгрейв откинулся на спинку кресла и скрестил ноги:
– Тут я могу говорить с большей уверенностью. Убежден, что она была удивлена случившимся. Хотя, конечно, вечер выдался напряженный. Александра повздорила с генералом, а Сабелла продолжала с ним ссориться совершенно открыто, не щадя чувств гостей и хозяев, Дамарис Эрскин была на грани истерики и всячески третировала Максима. – Он покачал головой. – Даже Певерелл не мог ее успокоить. Фентона Поула весьма раздражало поведение Сабеллы. Бедняга имел все основания считать происходящее невыносимым… Луиза действительно оказывала чрезмерные знаки внимания генералу, но у мудрой жены всегда есть в запасе ответная хитрость. Александру же никто не назовет глупой. В прошлом ей самой оказывал схожие знаки внимания Максим Фэрнивел, причем, по-моему, гораздо более искренние, но утверждать что-либо наверняка я не могу, поскольку ничего не знаю.
Монк ответил улыбкой на откровенность Чарльза:
– Доктор Харгрейв, а что вы думаете о психическом состоянии Сабеллы Поул? Как по-вашему, могла ли она убить своего отца и не могла ли Александра в этом случае взять ее вину на себя?
Медик помедлил с ответом:
– Да, я полагаю, это вполне возможно, но полиция потребует от вас доказательств. Я же, честно говоря, таковых не вижу. После родов женщины иногда испытывают приступы меланхолии и в этом состоянии подчас готовы убить собственного ребенка, но ни в коем случае не отца.
– Вы консультировали также миссис Карлайон?
– Да, но я не могу сообщить вам ничего свидетельствующего о нервных расстройствах и тем более о надвигающемся безумии. – Он снова покачал головой. – Я глубоко вам сочувствую, мистер Монк, но, кажется, вы взялись за безнадежное дело.
– Вам не приходят на ум какие-либо иные мотивы, руководствуясь которыми Александра Карлайон могла убить собственного мужа?
– Нет. – Врач был очень серьезен. – Хотя я много думал об этом. Генерал никогда не обращался с нею жестоко. Понимаю, вам необходимы смягчающие обстоятельства, но я их не вижу. Таддеуш был нормальным здоровым мужчиной… несколько, правда, чопорным, временами безумно скучным, – но за это не убивают.
Уильям почувствовал растерянность. Шансы открыть что-либо существенное таяли с каждой новой встречей.
– Благодарю вас, мистер Харгрейв. – Он поднялся. – Я и так уже злоупотребил вашим терпением.
– Отнюдь. – Доктор тоже встал и направился к двери. – Сожалею лишь о том, что так и не смог вам помочь. Что вы намерены делать дальше?
– Пройти еще раз по собственным следам, – устало ответил детектив. – Изучить полицейские протоколы, сверить показания, вновь опросить свидетелей.
– Вас ждут большие разочарования, – печально заметил Чарльз. – Не представляю, почему она вдруг утратила здравый смысл, не говоря уже об инстинкте самосохранения, но боюсь, в конце концов вы все равно придете к выводу, что генерала убила именно Александра Карлайон.
– Возможно, – согласился сыщик, открывая дверь. – Но сдаваться еще рано!
Монку было необходимо связаться с полицией, однако обращаться к суперинтенданту Ранкорну ему не хотелось. Отношения у них были весьма натянутые – еще с тех пор, когда честолюбивый Уильям наступал Ранкорну на пятки и метил на его место, не делая из этого секрета и прямо заявляя, что справился бы с делами куда лучше. Ранкорн же, сознавая в глубине души, что инспектор Монк был прав, боялся его и ненавидел.
В конце концов Уильям вспылил и подал в отставку, отказавшись выполнить приказ, который считал глупым и подлым. Суперинтендант был счастлив избавиться от опасного подчиненного. Тот факт, что Монк в итоге оказался прав, дела не меняло, хотя и лишило Ранкорна радости победы.
Вот сержант Джон Ивэн – это совсем другое дело. Ивэн знал Уильяма еще до несчастного случая, и, когда тот вернулся после выздоровления в полицию, они вместе работали над делом Грея. Монк в ту пору как бы открывал себя заново, общаясь с окружающими и изучая старые отчеты, и был далеко не в восторге от своих открытий. Джон подметил ранимость пострадавшего коллеги и в конце концов понял, как мало тот, в сущности, знает о самом себе. Инспектор хватался за работу как утопающий за соломинку, ибо, потеряв ее, он лишился бы не только средств к существованию, но и единственного островка с твердой почвой под ногами. В самые жуткие для Монка времена, когда он сомневался не только в своей компетентности, но даже в собственных нравственных принципах и элементарной честности, Ивэн ни разу не предал его. Именно ему – да еще, пожалуй, Эстер Лэттерли – Уильям был обязан своим спасением.
Джон Ивэн был необычным полицейским: его отцом был приходской священник, то есть сам он являлся не вполне джентльменом, но и, однозначно, не простолюдином. В итоге Джон обладал той непринужденностью манер, что восхищала Монка и раздражала Ранкорна.