Монк вздохнул.
– А ему хотелось бы, чтобы дело об убийстве Октавии было закончено как можно скорее. Вы читали, что пишут в газетах?
Она приподняла брови.
– Что за нелепость! Где же я могу раздобыть газету? Я – прислуга, я – женщина. А леди Мюидор интересуется только светской хроникой, да и ту сейчас не читает.
– Да, конечно… Я забыл.
Монк кисло улыбнулся. Он-то помнил, что в Крыму у Эстер был друг, военный корреспондент, умерший в полевом госпитале. Когда это случилось, она уже сама продолжала посылать в лондонские газеты сообщения, подписывая их его именем. В тогдашней неразберихе у издателей даже не возникло сомнения в подлинности заметок.
– Так что же пишут газеты? – спросила Эстер, вернув его к реальности. – Что-нибудь любопытное?
– Вам как – в общих чертах? Рыдают над судьбой страны, где лакей способен возомнить о себе так высоко, что проникается страстью к благородной леди. Основы государства рушатся, а Персиваля следует повесить хотя бы в назидание остальным. – Монк скорчил гримасу отвращения. – И, конечно, все сочувствуют сэру Бэзилу. Перечисляют его заслуги перед страной и королевой, расписывают его достоинства и вообще превозносят до небес.
Эстер вздохнула, разглядывая остатки шоколада на дне чашки.
– Все против нас, – угрюмо подытожил Уильям. – Каждый хочет, чтобы возмездие было решительным и скорым, после чего обо всем можно будет забыть и преспокойно вернуться к прежней жизни.
– Мы можем хоть что-нибудь сделать? – спросила Эстер.
– Не знаю. – Монк поднялся и отодвинул ей стул, помогая встать. – Лично я собираюсь навестить его.
Она взглянула на него с болью и восхищением. Не было нужды ни в вопросах, ни в ответах. В этом заключался его долг, скорбный ритуал, пренебречь которым Монк просто не имел права.
Странно знакомое неприятное чувство овладело Монком, когда он переступил порог Ньюгейтской тюрьмы и двери захлопнулись за его спиной. Пахло сыростью, плесенью, отходами, и воздух, казалось, был пропитан отчаянием и безнадежностью. Слишком многих приводили сюда только для того, чтобы вывести через некоторое время на тюремный двор и предать в руки палача. Стены словно впитали в себя весь этот ужас, и по спине Монка не раз пробегал холодок, пока он шел каменными коридорами туда, где должен был в последний раз увидеться с Персивалем.
Наверняка Уильям не раз бывал здесь раньше. При виде его тюремщик почтительно вытянулся. Он явно еще не знал, что инспектор уволен из полиции, и тот не стал ничего ему объяснять.
Персиваль стоял в тесной камере с единственным высоко расположенным оконцем, в котором виднелось ненастное небо. Он оглянулся на лязг засова и увидел Монка, за плечом которого маячил тюремщик с ключами.
Удивление на лице Персиваля сменилось горечью.
– Пришли полюбоваться? – спросил он.
– Любоваться тут нечем, – сдержанно ответил Уильям. – Мне эта история стоила карьеры, вам – жизни. Так что трудно сказать, кто тут оказался победителем.
– Стоила карьеры? – На секунду в глазах Персиваля возникло замешательство, но затем он взглянул на Монка с подозрением. – Бросьте! Расскажите это кому-нибудь другому! Вы же так повернули дело, что все теперь довольны – кроме меня. Никаких скелетов в шкафу, ни намека о том, что Майлз Келлард изнасиловал Марту, ни слова об этой старой шлюхе тетушке Фенелле! Конечно, во всем виноват зазнавшийся лакей, воспылавший страстью к пьяной вдове! Повесим его и будем спокойно жить дальше. В чем вообще можно упрекнуть такого исполнительного полицейского?
Монк не винил Персиваля за гнев и ненависть. Его можно было понять. Хотя от лакея скорее следовало ожидать упреков в бездарности, чем в угодливости.
– У меня имелись улики, – медленно проговорил Уильям. – Но я не арестовал вас. Я отказался это сделать и был уволен из полиции.
– Что? – Персиваль смутился. Он не верил своим ушам.
Монк повторил.
– Да за каким чертом?
Сочувствия в голосе Персиваля не было, но Уильям опять-таки не мог винить его за это. Человек утратил надежду, в душе его не осталось места для жалости к кому-то, кроме себя. Ярость была единственным чувством, мешавшим ужасу полностью овладеть лакеем. Не будь ее, бессонные ночи в камере стали бы совсем невыносимы.
– Я не верю, что вы убили ее, – ответил Монк.
Персиваль резко рассмеялся, но взгляд его стал еще мрачнее. Он не проронил ни слова и молча глядел на бывшего полицейского.
– Но даже если бы я продолжал вести следствие, – очень тихо произнес тот, – не уверен, что смог бы что-то сделать. Я до сих пор не знаю, кто настоящий убийца. – Признаваться в собственном поражении – даже перед лакеем – было невыносимо больно. Однако Монк понимал, что именно сейчас должен быть честен до конца.
– Очень трогательно! – язвительно сказал Персиваль, и все же на секунду глаза его вспыхнули. – Но раз вы уже не ведете следствие по этому делу, стало быть, так ничего никогда и не узнаете, верно? А все остальные либо хотят угодить сэру Бэзилу, либо прикрыть свои собственные грешки.