— К девкам, что ли? — удивился дед Акишев. — То-то мне странно показалось, что его те девки одели-обули! Что-то тут нечисто! С ворьем, не иначе, связался!
Еще не понимая, зачем, действуя по единому наитию, Стенька остановил другого извозчика:
— За алтын до Неглинной свезешь?
— И цен-то таких нет! — отрубил извозчик.
— Я цены не хуже твоего знаю! Садись, Назарий Петрович! А то, гляди — давно до вас, извозчиков, Земский приказ не добирался! Вот как соберется государь указ написать, чтобы со всех извозчиков поручные записи брать — тут-то вы и наплачетесь!
Видя, что седок попался осведомленный, извозчик торговаться не стал.
— Перед нами один такой только что уехал, — сказал, уже полулежа в санях, Стенька. — Коли догонишь — еще деньгу набавлю.
— Йи-и-их!!! — взвизгнул извозчик и замахнулся кнутом.
Санки резво покатили по слежавшемуся снегу.
— Побе-е-реги-и-ись!!!
— А что ты с ним сделаешь, коли поймаем? — спросил дед Акишев.
— Перво-наперво в морду дам, чтобы не бегал. А потом отвезу к Деревнину — пусть он разбирается! Что-то твой дурень проведал и своим дурацким умом наперекось понял! Не иначе! Ох, попадись он мне! — в восторге от погони отвечал Стенька.
Денег на извозчика у Данилки, понятное дело, не было. Когда, по его соображению, санки прикатили на Неглинку, он просто-напросто соскочил — да и был таков.
Утром, добираясь от Федосьиного домишка в Кремль, он внимательно разглядел окрестности и запомнил дорогу так, как его научил один старый пан из Вильно, охотник до мозга костей и по всякой дичи.
— Ты, по лесу идя, чаще оборачивайся, хлопче, — говорил пан. — Тебе нужно дорогу запомнить такой, какой ты ее увидишь, когда обратно возвращаться станешь. Не то заплутаешь в лесу — там и останешься!
Кто еще мог увезти бабу, у которой Данилка отнял мешок с душегреей, как не Настасья? Только у нее и хватило бы наглости среди бела дня приехать в возке (с Феклицей, надо полагать, она одна и была среди подружек маленькая), вызвать ту бабу не откуда-то, а со двора князей Обнорских, и увезти.
Данилка уже сообразил, что Гвоздь привозил его и спящего Подхалюгу не к главным воротам, а к другим, которыми пользовался для каких-то своих тайных целей. А Настасья это сразу знала, и чей двор — знала, только не сказала.
Так что же она затеяла?
Она спасла ту дурищу от верной смерти, но для чего? Для чего она воровски увезла бабу, без которой Данилке никак не доказать, что Родька сидит в тюрьме понапрасну?
Сердитый, как медведь, которому бросили утыканную гвоздями деревяшку, Данилка ворвался к Федосьице.
— Тише, крестника разбудишь! — совершенно не удивившись и не испугавшись, сказала она. — Садись. Настасьица велела, когда явишься, покормить.
— А где сама? — оставаясь стоять, сурово спросил Данилка.
Федосья подняла голову от бадейки, в которой пеленки стирала, и с подозрением на Данилку уставилась.
— Ты выпил, что ли?
Как и всегда в минуты волнения, парень покачивался, да так, что порой за него страшновато делалось.
— Нет, я не пил. А куда Настасья ту женку подевала, которую вчера с собой привезла?
— А об этом ты у нее и спрашивай, свет. Мне она о своих делах не докладывает, — отрубила Федосья. — Так будешь есть?
— Не буду.
— Тогда сиди и не мешай.
Федосья вернулась к своей стирке.