Но ярыжка миг спустя понял, что ошибся. Сходство имелось, да не такое, чтобы в ужасе креститься. Богдаш был высок, поджар, с резкими чертами лица, а этот, с виду Желваков ровесник, — чуть пониже, станом поплотнее, личиком пошире, нос — картошкой, разве что удивительной желтизны волосы и борода соответствовали. Но и он был хорош собой, и на него в иное время девки, поди, оборачивались, а рядом встав — норовили на ногу, балуясь, наступить.
Сейчас этот человек был нечесан, как выскочил из постели, так и прибежал босиком.
— Максимка!.. Господи, нашлось дитя! — воскликнул он.
В волнении протянул он руки к сторожу, но тот помотал головой.
— Не тронь, Василий Ильич, — сказал Максимка. — Тут уж не поможешь… опалился гневом на нас Господь…
Стенька понял, что этот Василий Ильич — лицо, приближенное к боярину — может, старший ключник, может, приказчик.
— Удавили!.. Тогда ж и удавили, когда выкрали!.. Уж тленом от него тянет, от бедненького!.. — гомонили мужики.
Пренебрегая правилами, Максимка взошел на девичье крыльцо и встал там, ожидая, пока разбудят и приведут боярыню с боярином. Наконец старый боярин вышел, встал наверху, за ним появилась боярыня, закрывавшая лицо полосатой шелковой фатой. Мужская дворня сгрудилась внизу и притихла.
— Вот те, бабушка, и Юрьев день… — прошептал Стенька и посильнее вытянул шею. Он хотел понять, где отыскали бедное дитя.
Боярин о дочках заботился — было у них все, что положено по званию, и наряды, и утехи. В саду для боярышень разбили цветник, приладили к дереву висячие качели, поставили лавочки. А что меж деревьев вскопаны грядки под морковь, репу и огурцы, так это во всех московских садах заведено — не пропадать же земле зря. И в самом Кремле у многих вдоль забора капуста и свекла растут — все ж свое, не купленное! Но орава мужиков цветник и даже грядки потоптала, и Стенька приблизительно определил, где была страшная находка.
— Вот диво, откуда ж он там взялся? — не дожидаясь Стенькиного вопроса, спросил Мирон.
— Через забор, что ли, перебросили?
— С князя Сицкого двора?!
— А там Сицкого двор, что ли?
Тут раздался истошный крик — так только мать может завопить, увидев мертвого сыночка, да и рухнуть наземь. И снова загомонила боярская дворня. И зычный голос боярина призвал было всех к повиновению, да сорвался…
— Мирошка! А Феодосий где?
— Феодосий?..
И точно — пропал молодой инок вместе с мешком, сгинул, исчез. Ни один из четырех кобелей ему вслед не взбрехнул. Что за притча?
Мирон и Стенька переглянулись — обоих озадачила одна мысль: уж не младенец ли был в том мешке?
Очевидно, мысль была настолько сильна, что расправила крылья и полетела к крыльцу, к огороднику Михею, к сторожу Максимке, к доброму дворнику Онисию.
— Богомольцы-то! — воскликнул Михей. — Куда богомольцы подевались?!
Михей мог вспомнить про них безнаказанно — не он пустил на двор троих чернорясцев, из которых один лишен слуха и речи.
— Какие тебе богомольцы, дурак? — крикнул сверху боярин, не велевший в эти скорбные дни пускать посторонних.
— Он, точно — он! — в восторге от своего открытия шептал Стенька. — Он на нашем хвосте сюда въехал! Ему как раз сюда попасть было надобно! Он младенца в мешке пронес да и выкинул под кусты!..
— Богомольцев троих Ониська пустил ночевать! — верноподданнически заорал дед Михей. — Вот хоть Фомка подтвердит!
— Были богомольцы! — закричал и парнишка. — Вот те крест, боярин-батюшка, — были! Все трое!
— Сюда их, ко мне, живо!
— Бить будут… — догадался Мирон. — Где ворота-то, Степа?..
Но как раз к воротам бежать было опасно — следующим повелением боярин именно туда направил дворню, чтобы не упустить подлецов.
Отродясь оба ярыжки в такую передрягу не попадали.