— Оглянулася назад — хорошо ли висят?!
— Еще! Еще давай!
— А любил я кобылу, коневу жену, она лучше, кобыла, поповой жены! Она денег не просит, в глаза не глядит, ах, в глаза не глядит, целовать не велит!
— Ох!.. — Молодцам уже и смеяться было нечем, но Третьяк только входил во вкус, и прибаутки одна за другую цеплялись, знал же он их превеликое множество.
— А любил я поповну под лестницею, а за то меня кормила яичницею! А любил самое попадью под мостом, а за то меня кормила хво-рос-том!
Он пустил громкий струнный перебор — и замер с поднятой над гуслями рукой:
— Потешил? Выметайтесь!
— Каждому свое спеть надобно, — объяснил он потом Даниле, уже отдав Лучке гусли и пробуя пальцем веревку на накрах. — Вон молодцы — жеребцы стоялые, им такого спеть, чтобы ржали. А то, бывает, вдовая купчиха или даже боярыня тихомолком веселых позовет. Ей другое, чтобы с девками да с комнатными бабами посмеялась да разожглась…
Он тихонько запел:
— А матушка дочери говаривала, говаривала да наказывала: а капуста в масле — не ества ли то, молодица в шапке — не девка ли то, а веселый молодец — не утеха ли то? А и ела чеснок — отрыгается, целовала молодца — то забыть нельзя!..
Томила резко оборвал припевку и вздохнул, что для скомороха было уж вовсе неожиданно. Вспомнилось, видать, унылое… Но стыдным показалось скомороху тосковать у всех на виду, он выхватил у Лучки гусли и рванул струны самым разудалым образом:
— Во хорошем, во зеленом садочке гуляла душа красна девица!..
Он повторил эти слова и продолжал песню с каким-то скрытым, потаенным удальством:
— Гуляла душа красна девица, увидал удалой добрый молодец. Не моя ли то жемчужинка катается, не моя ли то алмазная катается? А уж я бы ту жемчужинку проалмазил, посадил на золотой свой спеченик…
Данила удивился незнакомому словцу — что бы такое у молодца могло быть золотым?
— Посадил на золотой свой спеченик, ко яхонтам, двум камушкам, придвинул!..
И опять Томила резко оборвал песню.
— Спеченик — это что такое? — спросил Данила.
— А непонятно?
— Другое же слово есть!
— Другое — не во всякую песню лезет.
Данила вспомнил — ходил с Тимофеем в церковь, слушал проповедь, и батюшка на всю церковь, громогласно, называл то, что в Божьем храме произносить грешно, не менее коротким, но более благопристойным словом «уд».
— Можно и так, — согласился скоморох, — да скучно получится. А спечеником у нас деревянный гвоздь называют.
— Трещала-то сегодня будет? — спросил Данила.
— Трещала у богатого купца обедает. А потом к другому зван.
— Чтобы те купцы стенке денег заплатили?
— Там все куда занятнее! Иной купец по-простому платит: полюбилась ему стенка, потешила его, он и дает старшему три или пять рублей, чтобы между молодцами разделить. Да только не те это деньги, ради которых рожу под кулак подставлять.
— Поединщики за охотницкий бой больше получают?
— За охотницкий — больше. Да ведь тебе не для того учиться надобно, чтобы на лед выходить. Я вас, конюхов, знаю — у вас другое на уме…
— У тебя-то у самого что на уме? — неожиданно для себя спросил Данила.