— Ну, боярин и сам-то хорош! Я чай, купца-то Горбова зарезали потому, что он видел, как клад хоронили.
— А коли боярин про то и не ведает?
— Его счастье, коли так. Гаврила Михайлович! Мы ж можем этих псов на горячем прихватить!
— Как это?
— Они уговорились послезавтра в то же время у Николы Старого встретиться да и на дело пойти. Лошадь с собой возьмут, лопаты! Гаврила Михайлович, а что, коли следом увязаться?
— Совсем ты с разума съехал, — отрубил подьячий.
— Я все как следует придумал! Мы тихонько за ними поедем. Они — на Троицкую дорогу, и мы — туда же. Они-то, чай, с фонарем поедут! И как они с дороги туда свернут, где медвежья харя клад стережет, мы остановимся и в засаду сядем. Как они выкопают сундук, или что там у них, как на телегу поставят — тут-то мы себя и окажем!
— Ты, Степа, гляжу, не тем путем пошел. Тебе не в земские ярыжки, а в налетчики надобно.
— Гаврила Михайлович! Их там четверо будет — два конюха, скоморох да еще посадский человек Короб! Нас — двое, да мы-то в темноте, в кустах, с пистолями, а они-то — на свету! Да ведь такое дело! Мы можем завтра в приказе еще охотников набрать, отбить у них этот клад, повязать их, привезти, и тут же — в Разбойный приказ!
— А клад? — спросил подьячий совсем воспарившего земского ярыжку.
— А клад — боярину вернуть… — не совсем уверенно отвечал тот.
Эта неуверенность была слишком хорошо заметна и даже знакома не одни порты просидевшему на приказной скамье Деревнину.
Но и молчание подьячего, размышляющего о судьбе клада, тоже много что говорило Стеньке.
— А боярин нас за то пожалует, — добавил земский ярыжка. — Меня, надо полагать, полтиной, а для тебя, Гаврила Михайлович, рубля не пожалеет…
Деревнин на эту подначку не ответил. Он постоял в раздумье, поскреб под бородой…
— Когда, говоришь?
— Послезавтра! — выпалил Стенька.
— Полагаешь, мы вдвоем их четверых одолеем?
— Так ведь с третьим-то делиться придется, — совсем честно заявил Стенька.
Деревнин усмехнулся.
— Мы можем выследить, куда они тот клад повезут. А там уж и будем решать — как с ним быть.
Эта затея Стеньке не больно-то понравилась. Выслеживать-то будут они вдвоем, а как все станет ясно, так Деревнин к дьяку пойдет, стрельцов потребует — выемку ворованного добра делать. И что тогда попадет в карман подготовившего это дельце земского ярыжки? Нетрудно догадаться…
Но спорить он не стал. Главное было — выманить в нужное время и в нужное место Деревнина. А там, на месте, все, может, само собой и решится.
— Гаврила Михайлович! Я все придумал! Ты в приказе припозднишься, и я с тобой. А потом выйдем поодиночке — да через торг, нас и не приметят. А там уж нас будет у Николы Старого телега ждать…
— Откуда телега возьмется? — деловито спросил Деревнин.
— Я человек небогатый, придется уж тебе, батюшка, раздобыть, — дерзко молвил Стенька.
— Коли налетчики дорогу заступят — чем отбиваться будем?
— Гаврила Михайлович! Нешто у тебя дома даже пистоли нет?
Пистоль была, да не простая. Ее подьячий держал вот на какой случай.
Пожары на Москве случались частенько. И соседи обычно сбегались на помощь: одни воду тащили, заливали, другие помогали добро из подклетов и горниц выносить. И с этими-то нужно было держать ухо востро. Порой для того огонь и подпускали, чтобы в суете под видом помощи утащить деревянное изголовье со скамьи, в котором под замком вся домашняя казна и все ценные бумаги хранились, или образа в дорогих окладах, или хорошую шубу… Зная такой московский обычай, Деревнин запасся огнестрельным оружием, которое после выстрела не делалось бесполезной увесистой чушкой, а годилось для ближнего боя.