Перед ним стоит ребенок, толстая девочка в темном платье, какие носят послушницы. Лицо ее кругло, невыразительно, скулы так высоки, что почти закрывают маленькие глаза, волосы собраны назад и заплетены в косичку.
— Вы отчим Павла Исаева? — на удивление низким голосом спрашивает она.
Он кивает.
Она вступает в квартиру и закрывает за собою дверь.
— Я была Павлу другом, — объявляет она. Он думает, что за этим последуют соболезнования. Но нет. Она стоит перед ним, свесив руки, и разглядывает его с бесстрастным, настороженным спокойствием борца, ожидающего начала схватки. Грудь ее ровно вздымается и опадает.
— Не позволите ли взглянуть на то, что после него осталось? — спрашивает она наконец.
— Осталось очень немногое. Могу я узнать имя ваше?
— Катри. Пусть немногое, я бы все же взглянула. Я уже в третий раз захожу. В первые два дура хозяйка меня не впустила. Надеюсь, вы так не поступите.
Катри. Чухонское имя. Да и похожа она на чухонку.
— У нее, полагаю, имелись на то свои причины. Вы хорошо знали моего сына?
На этот вопрос она не отвечает.
— Вы понимаете, что вашего пасынка убила полиция? — буднично роняет она.
Время останавливается. Он слышит, как стучит его сердце.
— Убили, а потом сочинили басню насчет самоубийства. Не верите? Не хотите — не верьте.
— Зачем вы говорите мне это? — пересохшим шепотом спрашивает он.
— Как зачем? Затем, что это правда. Зачем же еще?
Нельзя сказать, что она настроена воинственно, но что-то начинает ее беспокоить. Она принимается мерно переминаться с ноги на ногу, слегка покачивая руками. При всей ее коренастости, чухонка эта оставляет впечатление гибкости. Неудивительно, что Анна Сергеевна не пожелала иметь с ней никаких дел!
— Нет, — он качает головой. — То, что осталось после сына, это все частное, семейное. Будьте любезны, объясните мне цель посещения вашего.
— Бумаги какие-нибудь были?
— Бумаги были, но их больше нет здесь. К чему они вам? — И тут его осеняет. — Вы из нечаевских?
Вопрос не берет ее врасплох. Напротив, она улыбается, приподнимая брови, вполне обнаруживая наконец-то глаза, сияющие, торжествующие. Конечно она из нечаевских! Воительница, и это раскачивание ее — просто воинственный танец, танец человека, рвущегося в бой.
— Будь я из них, разве бы я призналась? — рассмеявшись, отвечает она.
— А известно ли вам, что полиция присматривает за этим домом?
Вглядываясь в лицо его, она покачивается с пяток на носки и точно старается внушить ему нечто взглядом.
— Вот в самую эту минуту внизу сидит их человек, — продолжает он.
— Где?
— Вы его не приметили, но он-то вас приметил, будьте благонадежны. Он притворяется нищим.
Улыбка ее становится шире, она определенно веселится от всей души.
— Думаете, полицейскому шпиону хватит ума обратить на меня внимание? — спрашивает она.
Тут она проделывает нечто странное: приподняв подол платья, дважды подпрыгивает, выставляя напоказ грубые черные башмаки и белые нанковые чулки.