Шагая прочь от «Ленивки», на ходу наметили три места. И первое было — церковь Николы Угодника, что в Столпах. Почему-то Абрам Петрович очень ее возлюбил и все молебны о своем промысле только там заказывал, просфоры и свечи тоже там брал. Поразмыслив, Третьяк вспомнил, что был такой купец, Фома Огапитов, из черной сотни в гостиную сотню взят, так вроде с ним у кладознатца какое-то дело было. И, как это ни казалось нелепо, водил он дружбу с некой игуменьей, но тут уж Третьяк был в сомнении — то ли Зачатьевской, то ли Моисеевской девичьей обители, то ли родня она ему, то ли, Боже упаси, охотница до кладов…
— Ну так кто — куда?
Сперва порешили: Третьяк с Филатом пойдут к купцу, Семейка с Данилкой — в церковь, а Федосьице удобнее всего будет пробраться в обитель и осторожно расспросить инокинь. Чуть было такую дурость не совершили — спасибо, Филатка опомнился. Стал тыкать пальцем в Федосьицу и хохотать, приговаривая:
— У-у, инокиня! Пошла бы в монастырь, да много холостых!
Федосьица, догадавшись, схватилась за щеки.
И точно — с таким бешеным румянцем ее бы и на порог не пустили. Иди, дура, умойся сперва — сказали бы! Румянятся на Москве, да, но не до такой же яркости!
Чтобы смыть свеклу с лица, нужно дома оказаться, где и теплая вода, и мыло, и ширинка есть. Так что пришлось все поменять — по обителям пошли Третьяк с Семейкой, люди на вид немолодые, почтенные, внушающие доверие, в церковь отрядили Филатку, а Данилка собрался было идти вместе с Федосьицей к купцу, да она сама отказалась:
— Там мне без тебя сподручнее будет!
— И то верно, — согласился Третьяк. — У девок свои ухватки.
Так что пришлось Данилке вместе с Филаткой бежать к Николаю Угоднику, что между Мясницкой и Маросейкой.
У самой церкви шло строительство — там возводили знатные каменные хоромы.
— Чьи бы таковы? — спросил Филатка.
Если Данилка не знал Москвы из-за своего конюшенного затворничества, то юный скоморох не так уж часто тут бывал, за всяким строением уследить не мог.
Спросили у прохожих. Оказалось, хоромы боярина Артамона Матвеева, одного из государевых любимцев.
— И правильно, что из камня, — одобрил Филатка. — Таким хоромам пожар не страшен. Ты настоящий пожар видывал? Когда вся слобода разом горит?
— Бог миловал, — и Данилка, не в силах вообразить такие страсти, перекрестился.
В церкви первым делом подошли к свечному ящику, осведомились у свечника, не появлялся ли некий человек, не здешнего приходу, но постоянный богомолец, по прозванью Абрам Петрович. Описали человека так, как научил Третьяк, — муж не дороден, стар, седоват, ростом повыше Филатки, пониже Данилки, цветного платья не носит.
Свечник человека опознал. Видел с утра на литургии — а, может, и не его, а кого похожего.
Бабушка, что помогала свечнику — ходила от образа к образу, сокращала огоньки выгоревших свеч и вынимала огарочки, — сказала, что того человека подлинно зовут Абрамом, сам родом с каких-то украин, а на Москве по летнему времени живет в чьей-то бане. Откуда у нее такие сведения, вспомнить не умела.
— Может, в купеческой? — догадался спросить Филатка.
— В купеческой! — подтвердила старушка.
Когда конюхи со скоморохами сошлись в назначенном месте, был уже вечер. Удачи не выпало никому. Затевать новые розыски на ночь глядя не хотелось. Народ бережется — чего доброго, на незнакомцев и пса спустят. И следовало подумать о ночлеге.
— Мы-то на Аргамачьи конюшни пойдем, — сказал Семейка.
Данилка на него покосился. Парню хотелось спросить, где Федосьица. И было неловко еще и потому, что он почуял ту потеху и усладу, которой в жизни еще не знал, и волновался, и горел весь, и пылание это прятал как только мог.
— И у меня есть одна вдовушка на примете, всегда мне рада, — похвастался Третьяк. — Да и Филатка, даром что молод, уже умеет у бабы под бочком пристроиться.
— Давно уж умею! — добавил Филатка.
Данилка глянул на него с некоторой ревностью. Юному белобрысому скомороху на вид было лет шестнадцать, еще и борода не росла. У самого Данилки в восемнадцать кое-что уже пробивалось, и Богдан, вытащив его как-то на свет и разглядев внимательно, присоветовал — то, что есть, сбрить, тогда настоящая борода с усами расти начнут. Но бороды парню не хотелось. Вот усы — другое дело!
С детства он запомнил, что у мужика непременно должны быть усы. И теперь ему казалось, что он их таких навидался — хоть сказки о них сказывай, густых, длинных, и вислых, и торчком, и едва ль не до ушей!
Решили подождать Федосьицу. И ждали вроде недолго, а Данилка весь извелся. Наверно, еще и потому, что впервые в жизни ждал девку.
Все у него почему-то получалось впопыхах. Все — с пылу, с жару. Там, где другой сперва бы возле церкви в праздник самую румяную и длиннокосую высмотрел, да, таясь, до дому проводил, да сестрицу или мамку бы подослал, да у садового забора единственным словцом обменялся, да полгода спустя полненькую ручку бы пожал — там Данилка сразу заполучил девку в охапку, и девка тоже, видать, вся горела!