— Потому, что так и было! Забыл? — сказала Радхика. — Мы встретили полуголого и полоумного садху у самого Кайласа. Он точно также сказал нам — «Философ важнее камня». После чего быстро ушел, покуривая какую-то дурь в трубке.
— Это все чертовски странно! — воскликнул Ратхор. — Ведь к нам с Чхеди у храма Сомнатх тоже подходил какой-то монах и сказал точно такие же слова! Мистика какая-то!
Сначала Шайни задумался над их словами, затем громко рассмеялся. Удивлённые Радхика и Ратхор переглянулись. Шайни тронулся умом? Все эти стрессы последних дней хоть кого могли лишить разума. Но, в конце концов, Шайни успокоился и объяснил им все.
— Мы явились сюда рассчитывая найти Сьямантаку, философский камень, инструмент алхимиков для превращения неблагородных металлов в золото? Не так ли? — спросил он.
— Все так, — подтвердила Радхика. — Но ты заявил, что нет возможности его достать, так как даже ради этого камня не стоит осквернять Тадж-Махал, священную гробницу. Да и добраться до секретного места где-то под куполом практически невозможно.
— Да. Но нам известно, что целью алхимии является переход от низших форм к высшим. Непосвященные приземлённо думают, что речь идет о способе добычи золота. Нет! Алхимия — это трансформация самого себя, ее задача — создать из себя лучшего человека. Камень не так важен, важно то, как он влияет на человека, размышляющего о нем, медитирующего она него! Философ важнее камня!
— Значит, у самого Сьямантаки нет каких-либо магических свойств? — спросила Радхика.
— Да любой камень может стать Сьямантакой! Вот к чему я веду, — ответил Шайни. — Когда мы стоим в храме и горячо молимся, то в итоге трансформируем сами себя нашими положительными вибрациями. Мы смотрим при этом на изваяние бога, и камень, из которого он сделан, чудесный образом превращается в волшебный. Настоящая алхимия происходит внутри нас. Вот где магия!
— Но ведь существует множество храмов, известных своими чудодейственными статуями или другими предметами. И люди стекаются туда в надежде получить помощь, божественное вмешательство, — возразил Ратхор.
— И в этом случае, действует не камень, а философ, — сказал Шайни. — Когда тысячи людей стоят перед каменным идолом и молятся ему, они, в конечном итоге, приводят свои энергии в гармонию. И Эйнштейн, и Упанишады утверждают, что материя и энергия — это одно и то же, а мысли, разум и дух также являются энергиями. Виктор Гюго однажды сказал: «Там, где кончается телескоп, начинается микроскоп. У кого из них поле зрения более велико?» Он имел в виду, что и микроскоп, и телескоп позволяют нам вглядеться в одно и то же явление — в сгустки энергии, пребывающие в постоянном движении. Это наши коллективные энергии творят чудеса, а не чудесные каменные изваяния.
— И, таким образом, Сьямантака — не ядерный изотоп, изменивший материал столбов в Сомнатхе, — разочарованно проговорила Радхика.
— Возможно, что это свойство у него присутствует, но не изначально, — предположил Шайни. — Сила пришла к нему от миллионов почитателей, которые искренне верили, что могут преобразовать свою жизнь к лучшему, что могут воплотить свои мысли в реальность.
Размышляя над всем сказанным, три человека сидели на ступеньках и смотрели на Тадж-Махал.
Мавзолей с закатом солнца начал менять цвет с белого на золотистый. Шайни протянул руку и взял ладонь Радхики.
Ратхор посмотрел на них и улыбнулся. Он был счастлив, что его начальница обрела счастье, которое могла наполнить смыслом ее жизнь. Ратхор собственными глазами видел чудесное преобразование, про которое так много говорили в последнее время. Он тихонько поднялся со ступеньки и медленным шагом удалился, оставив Шайни и Радхику любоваться лучшим в мире памятником любви.
Шла самая настоящая алхимическая реакция.
Артур Филлипс
Египтолог
Документы, собранные Лоренсом Мэйси (1955 г.)
31 декабря. Закат. У гробницы Атум-хаду. На «Виктроле-50» играет: «Сижу на качелях за старым сараем, не хочешь подсесть ко мне, дорогая?»
Дражайшая Маргарет, вечная моя царица, чья красота изумляет солнце!
Завтра мы с твоим отцом возвращаемся домой, к тебе: на роскошном корабле плывем на север, в Каир, там ночуем в гостинице «Сфинкс», потом по железной дороге до Александрии, откуда направимся в триумфальный круиз на итальянском пароходе «Кристофоро Коломбо», порты захода — Мальта, Лондон, Нью-Йорк. Из Нью-Йорка мы первым же поездом отправляемся к тебе в Бостон. Обнять жениха и отца ты сможешь 20 января.
Когда я вернусь, делом первостепенной важности станет, разумеется, наше бракосочетание. После, запасшись всем необходимым, я возглавлю вторую экспедицию сюда, в Дейр-эль-Бахри, дабы провести фотографическое исследование настенных росписей и извлечь из гробницы артефакты и сокровища. Сегодня вечером мне нужно лишь запечатать вход в гробницу, дабы ничто не повредило моей находке. А потом — отослать тебе эту посылку. Гонец уже прибыл и ждет.
Ныне, дорогая, путь наш свободен. Мне сопутствовал успех, твой отец вновь благословил нас — все в точности так, как я обещал! Ты вздохнешь с облегчением, узнав, что мы с твоим отцом вновь на дружеской ноге. (Благодарю за «предупредительную» каблограмму, однако в моем обществе твой отец неминуемо сменил обуявший его в Бостоне гнев на милость.) Нет, он поздравляет меня с моей находкой («Нашей находкой, Трилипуш!» — поправляет он меня), сонно передает тебе привет и покорно молит выбросить из головы все глупости, что он про меня рассказывал. Окруженный завистью и заговорщиками, он пребывал в ужасном напряжении, оттого и поверил, пусть на мгновение, лживым наветам. Я простил его, и теперь он просто счастлив. Мы возвращаемся к тебе, а ты вернешься ко мне.
Разумеется, если ты читаешь это письмо, значит, по причинам, о которых я могу лишь догадываться, мне не удалось без помех вернуться в Бостон, в твои объятия. Я не пришел грядою облаков бессмертной славы, не обвил твою белую шейку цепочкой белейшего золота из гробницы Атум-хаду. И я не отвел тебя тихо в сторону, к двухэтажному арочному окну в гостиной твоего отца, не вытер слезы радости, пролитые тобой оттого, что я вернулся невредимым, и между прочим не попросил тебя отдать мне сразу же по доставке послание (это послание) с изящным штемпелем почтовой службы далекого Египта, адресованное мне, с указанием оставить его тебе на хранение и вскрыть лишь в случае моего затяжного и необъяснимого отсутствия.