На этом месте в 1904 году: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Под конец командировки все же сошлись они и с немцем, и с его переводчиком. К своему запоздалому стыду, который настиг Владимира, уже когда они прощались в гостиничном коридоре на недвижных волнах линолеума, часть пьяного столовского разговора содержала описание ссылки, которую пережила семья родителей Владимира, признания, что он тоже некоторым образом немец, и еще про жену, кажется, которая умерла год назад, а он все никак не может привыкнуть, что ее нет.

Каким-то образом обходились без имен, сразу сошлись неизвестно на чем, потому что все эти две недели сначала виделись на первом этаже или в магазине через дорогу, через несколько дней стали кивать друг другу, а там все вот так и пошло это обоюдное любопытство, закрепленное побочным житьем в полустаночном общежитии, здание которого будто ударилось оземь, как в сказке, и обернулось этакой гостиницей, где номера были еще туда-сюда, а все остальное, конечно, не очень.

Звук так легко проходил через дверь и стены, что Владимир не угадывал даже, а знал, кто пришел к сыну.

Появление Вики всегда начиналось с бесполезного окрика кастелянши (как по-другому звать человека, стойкой регистрации которому служила старая школьная парта, Владимир так и не придумал), затем следовали громкие шаги человека, который не догадывается, какой шум он производит, и сердце Владимира невольно содрогалось за мгновение до того, как раздавался громкий требовательный стук: было в этом трехкратном ударе костяшками о дерево такое ожидаемое и вместе с тем внезапное, что Владимир и хотел бы, но не мог не сравнить с ночными стуками конца тридцатых прошлого века, которые сам он не застал, но его родственники постарше могли пережить, и это была как бы генетическая память, и очень смешно на самом деле было это переживание Владимира, потому что сын понимал этот стук совсем иначе — вскакивал, чтобы открыть, сам стучал изнутри номера три раза по три и говорил в паузах: «Пэнни, Пэнни, Пэнни», только затем уже распахивал дверь.

Паулю не нужно было далеко ходить, но и пара его шагов от номера к номеру была отчетлива тем, что это были именно два шага с последующим терпеливым ожиданием. Пауль не стучался, а сбрасывал в чат несколько стикеров (сколько ни подглядывал Владимир, на экране всегда были почему-то улыбающиеся новогодние елочки).

Одним из первых вопросов немцу был вопрос про сына: за каким он притащил мальчика бог знает куда. Переводчик объяснил, что прадед Пауля был где-то в этих местах. После этих слов немец рубанул ладонью, будто деля столовский столик пополам, потыкал пальцем в одну из отмеченных половин и рассмеялся, не скрывая горечи. «Где-то по эту сторону границы» — объяснил переводчик слегка виноватые слова немца.

Ответный вопрос Владимир понял и так, сразу же принялся объяснять, что Никита уже побывал за лето и у старшей сестры в Питере, и у другой старшей сестры под Москвой («Наверно, как прадед Пауля» — не удержался от шутки Владимир), даже летал в Грузию с матерью и ее новым ухажером, а затем настала очередь Владимира заняться сыном.

«Ничего, — сказала бывшая, — все тебя понимают, да, горе, да, ты в печали, но давай уже обратно. Займись семьей, пока самого удар не хватил. Оставь сыну какие-нибудь воспоминания о себе, не все же моему Димочке с ним возиться, у него тоже, знаешь, дела не менее важные, чем у тебя». Все возражения, что командировка, что там и дикие звери вокруг очередной строящейся лесопилки могут бродить, что видеть друг друга Владимир и Никита будут вечерами и по выходным, бывшая с обычной своей беспечностью отмела, говоря, дескать, в любом случае даже такие встречи — это чаще, чем теперь, что нет никаких зверей, она уже посмотрела по карте — не такие там дикие места, а просто ветка в тайгу на пути от Екатеринбурга до Тюмени.

Чтобы Владимир не успел спрыгнуть, она подвезла Никиту на порог его квартиры сразу с вещами и отключила телефон.

Почти всю дорогу до поселка Владимир занимал себя тем, чем должен был занимать себя Никита, а именно: то и дело тоскливо и риторически вопрошал, что будет делать сын среди окруженного лесом поселка, если надоест сидеть в интернете. Немец, как оказалось, тоже задавался этим вопросом, но маял его внутри себя вместе с ужасом от того, что втравил свое чадо в эту дикую поездку, в эту экскурсию по безотрадным местам, утыканным разными видами хвойных, а когда увидел сам поселок, то ужаснулся еще больше, потому что вид строений, как бы пытавшихся вернуться к жизни, удручал больше, чем какая-нибудь рабочая стоянка из вагончиков, техники, повсеместной глины и единственной глиняной грунтовки, лежавшей в направлении ближайшего населенного пункта.

Тут была заброшенная школа, полузаброшенная поликлиника, заброшенные огороды, что перемежались живыми грядками с окученной картошкой. На горе видная отовсюду в поселке стояла заброшенная черная деревянная церковь, поодаль громоздился посреди леса утес, весь покрытый заметными крупными каменными складками, на утесе белела стела и торчали два высоких дерева. Когда Владимир узнал, что улица, которая опоясывала церковь, называется Круглая, это почему-то добавило ему тоски: улица не могла тянуться и разрастаться, было что-то фатальное в этом конечном количестве домов, которых могло становиться на улице только меньше, но никак не больше семнадцати. Тут и стояла гостиница, окнами с одной стороны глядящая на печальную гору, а с другой — на дикую змеящуюся улицу, в конце которой угадывался железнодорожный вокзал, такой же адовый, как и все остальное. Сразу по заселении Владимир не мог оторвать взгляда от вида побитых тепличек, крыш, лоскутно покрытых шифером, толем, черепицей, ржавчиной, пока не понял, почему эта картинка так ему знакома, причем не только знакома, но и сулит какое-то веселье, несмотря на некоторое отсутствие причин для такового. Тогда лишь Владимир успокоился, когда понял, что картинка почти один в один пейзаж с заставок раннего «Монти Пайтон».

Вид двух детей, вроде как ровесников Никиты, что скучали возле гостиничного крыльца среди наполовину вкопавшегося в землю остова гусеничного трактора, тоже слегка успокоил Владимира: все же были здесь дети и выглядели так, что не возникало опасений, что они отожмут у Никиты мобилку или втравят в какое-нибудь поселковское приключение, чтобы показать, что они не лыком шиты, а Никита лыком как раз-таки шит. Когда Владимир рассказал немцу про вот это вот первое впечатление от поселка, тот согласно закивал и стал сыпать словами, но выдрессированно замолкал то и дело, чтобы дать переводчику успеть за рассказом.

Когда немец и его сын вышли из поезда (а приехали они за два дня до того, как в поселке появились Владимир и Никита), он понял, что сына его тут или похитят, чтобы потребовать выкуп, или похитят и изнасилуют, а то и всё вместе — похитят, возьмут выкуп, изнасилуют, прикопают где-нибудь в тайге. Он даже увидел человека, который вполне может это сделать, — какого-то мрачного худого мужика, который, шаркая калошами, толкал впереди себя тачку, полную рессорными пружинами, и оглядел мимоходом немца, переводчика, Пауля, но на Пауле как будто задержал взгляд и что-то сказал. Вкрапив отсебятину, переводчик объяснил Владимиру, что тягловый абориген слегка удивился, что кто-то приволок в поселок ребенка и нецензурно обозвал немца неадекватом. Немец слегка приободрился, когда увидел вполне себе живую девочку возле гостиницы — она висела, зацепившись ногами за какую-то перекладину между двумя столбами, похожими на телеграфные, светила трусами и держала в руках айпад, взрослых вокруг не было ни души, и при этом никто не кидался, чтобы отобрать у девочки планшет, не тащил ее в лес, чтобы утолить свою низменную половую страсть. Не прошло и нескольких часов, а Пауль мало того что познакомился с девочкой, которую звали Вика, но даже и общался с ней при помощи сообщений с кривоватым гугл-переводом и сходил с ней на реку, и даже вернулся полностью живой и здоровый, хотя и попил на обратном пути воду из колонки, поел немытой малины и крыжовника и до крови расчесал комариные укусы на предплечьях и лодыжках. «Столбняк, заражение крови, дизентерия» — всю ночь напрасно протревожился немец, но когда увидел, что ни на первый день, ни на второй ничего такого не произошло, то успокоился и начинал слегка тревожиться, только когда видел вечером сына совсем уже грязного, как черт, так и эдак заклеенного пластырем или смазанного зеленкой.

В этом месте признаний немца Владимир ощутил неловкость. Это Никита должен был загореть, ободраться, замараться, а никак не немецкий мальчик, это Пауль должен был дважды поливать себя спреем от комаров и клещей перед прогулкой, или хотя бы немец должен был не выпускать сына из гостиницы, пока не убедится, что тот вылил на себя пару баночек репеллента. Но нет.

Владимир осторожно зашел в номер, Никита уже спал лицом к стене, ровно дыша парами фумитокса.? «Эх, — разочарованно подумал Владимир, — я бы уже. Как тогда». Владимир пощупал шрам на затылке, который получил в одиннадцать лет, когда напоролся на косу, гостя у бабушки в деревне, привычно, как на часы, покосился на белую полоску ожога, которая осталась у него на запястье с детства при попытке выплавить пластмассовых солдатиков в глиняной форме (это был тем более обидный ожог, что не солдатики получились, а просто какие-то комки пластика). Потрогал шрам у себя под глазом, взявшийся от совпадения велосипедной поездки, темноты и ветки, что торчала навстречу. «Как бы радоваться надо, и как бы рад, — подумал Владимир, глядя на лоснящийся в свете ночника (Никита боялся спать в темноте) целый локоть сына. — Но правда он — кино».

Дело в том, что жестикулирующую Вику и таскавшегося с какой-то книгой Пауля, еще не зная их имен, не интересуясь у сына, как их зовут, забывая, когда Никита говорил, прозвал их Театр, Литер, затем как-то за обедом задумался, как прозвал бы Никиту, если бы все трое детей возле гостиницы были ему чужие. Может, сын смотрел так только на Владимира, потому что пытался понять, как Владимир себя чувствует: действительно ли увлечен фильмом, утянутым из интернета, или опять глядит в одну точку экрана, вспоминая, как это было больше года назад, правда ли слушает то, что Никита или кто-нибудь другой ему говорит, или просто кивает, а на самом деле думает о чем-то своем, — но за взгляд этот, очень внимательный, запоминающий, Владимир сначала подумал, что прозвал бы Никиту Фото, а потом подумал, что все же Кино. Было в Никите что-то не выхваченное моментом, а как бы отрепетированное, будто то, что он остается цел и невредим, было опробовано, выхвачено нужным дублем и добавлено в окончательный вариант монтажа. Это везение умножалось и тем, что сын был очень осторожен — во дворе не поднимался выше третьей ступеньки шведской стенки, на роликах и коньках катался не иначе как в наколенниках, налокотниках и смешном пластмассовом шлеме. Эта осторожность взялась у него не сама собой, причина была действительно: ДТП, «скорая», все такое, но как бы пора уже было об этом забыть хотя бы слегка, так считал Владимир.

То, что Никита прикрывает уши этакими круглыми колпачками сложенных ладоней, первым заметил дядя Дима — видимо, его слегка бесило, что во время чтения на ночь пасынок, вместо того чтобы внимать, специально убавляет чтецу звука и при этом еще загадочно смотрит. Тогда Никита признался, что увидел по «Ностальгии» черно-белый документальный фильм, где показывали школьный класс во время урока, и если подносить руки и слегка закрывать одно ухо и другое, то получается такой же звук, как в том документальном фильме: вроде бы и тихо, а все равно есть какой-то шум, вроде шипения, будто трубку телефона взяли, но ничего не говорят и пустота по ту сторону как-то себя показывает.

«Так тебе мозг и так постоянно крутит документальный фильм про твою жизнь. А по ночам, когда спишь, всякую феерию с розовыми слонами, полетами и, не знаю, что там у тебя еще. А если наоборот — то это уже с башкой проблемы жесткие». Эти слова каким-то образом наложились на то, что после смерти папиной жены Никита внезапно понял, что тоже когда-нибудь умрет, да так понял, что, стоило лишь маме или дяде Диме закрыть дверь в его комнату, его, завершившего чтение, охватывал такой ужас, от которого не было утешения: никто не был бессмертным, а значит, и Никита тоже когда-нибудь перестанет быть. В то, что после смерти что-нибудь есть, он категорически не верил. Когда Никита спросил папу однажды, что, может, имеется там какая другая жизнь, а папа ответил, что, да, всякое может быть, конечно, но ответил не сказать что очень уверенно, да и вообще весь его вид говорил, что он тоже не слишком проникнут киношными словами про то, что умершие смотрят за всеми и помогают близким, что всегда будут жить в сердце, и таким вот всяким словам, которые произносятся с экрана на последнем издыхании. С этой поры Никите не так весело было смотреть, как главный герой пачками изводит врагов, какими бы гадкими они ни были. Он представлял, что враги жили вот так же, как он, были такими же, как он, Никита, играли в игры, ели какую-то еду, день за днем переживали о своей неминучей гибели, пока не дошли до столкновения с персонажем, которого буквально не брали ни ножи, ни перекрестный огонь, ни ковровые бомбардировки. Это было, наверное, жутко встретиться с чем-то таким.

А затем одной из ночей, когда ужас был, казалось, особенно невыносим, внезапно пришла мысль, что бессмертие можно добыть волшебством, что должна быть некая магическая вещь, до которой можно дотронуться, или какое-нибудь особенное место, замаскированное под обычное, куда достаточно попасть, чтобы стать бессмертным. Никита сам это себе придумал и сам себе не поверил, но зато успокоился, потому что на поиски такого места у него была уйма времени. Только в самолете при взлете и посадке, когда Никиту возили в Грузию, в Москву, в Петербург, он начинал опасаться, что до поисков магической вещи или места может не дойти.

Его устраивал поезд, поселок, где не могло ничего взорваться, не было ни лавин, ни наводнений, иначе после первой же лавины или наводнения поселок никто бы не стал восстанавливать — настолько ненужной казалась Никите эта кучка домиков вокруг горы и около. Ему понравилась гостиница на первом этаже, на окнах не было решеток, поэтому в случае пожара можно было просто прыгнуть на улицу с высоты полутора метров. От энцефалита Никита был привит, но полно было у отца баллончиков со спреем от клещей. Было так безопасно, что даже скучно.

Интернет ловился хорошо, а телевизор показывал всего несколько каналов, большая часть которых была какой-то странной, там постоянно показывали местные народные фестивали, выставки меда, кваса и яблок, а из тех, которые совпадали с теми, что показывали дома, имелись только НТВ, «Звезда» и «Спас». Делать было нечего, нужно было знакомиться с детьми, мимо которых Никиту проволок папа, так спеша заселиться, словно мест в гостинице могло не хватить. Эти же мальчик и девочка сидели в углу столовой в другом крыле гостиницы и, как и Никита, ели суп, пюре и котлету и поглядывали на новенького с тем же выражением лица, с каким на них смотрел и он сам. Вилок в столовой не было, только ложки, суп, пюре и котлета поедались с помощью одной только ложки, даже отец перекинулся с Никитой парой слов по этому поводу, потому что среди пластмассовых подносов заметил один алюминиевый и удивился, что этот поднос не украли за время запустения, одобрил то, что уцелели хотя бы ложки, было бы плохо, если бы в столовой остались одни вилки. Мальчик и девочка лишь косились на Никиту, но ничего не говорили друг другу, сидели в телефонах, точнее, мальчик сидел в телефоне, а девочка — в планшете с яблоком.

Какое-то время Никита, оставшись один, решался выйти и познакомиться, но, когда решился, ни мальчика, ни девочки возле гостиницы уже не было. Видя его разочарованное томление рядом с грудой ржавого металла, гостиничная повариха, вышедшая зачем-то на улицу прямо в белом своем халате, сказала: «Ты Павлика, что ли, с Викой ищешь? Так они на реку пошли, наверно. Викины уши искать или не знаю зачем еще, вода сейчас ледяная». Поняв по Никитиному виду, что он лучше умрет тут же, чем спросит, где река, она нарисовала в воздухе что-то вроде перевернутого вопросительного знака (точкой от Никиты), показывая, что на реку нужно идти, обойдя холм, а потом прямо.

Река за домами под холмом, конечно, угадывалась по блеску воды на солнце, но по сути рекой не была, или была по весне, или осенью, когда шли проливные дожди, так это был широкий ручей, в котором угадывались крупные камни, чья длинная тина, как волосы от ветра, полоскалась по течению. Что интересно, к реке вела колея, размытая настолько, что глины в ней не осталось — одни булыжники, а за рекой никакой колеи не было, похоже на то было, что вся техника, пытавшаяся когда-то перейти реку, оказалась смыта. «Не как Назгулы, а как в унитазе» — почему-то подумал Никита. Он видел такие речки в Грузии, только эта была поспокойнее, но все равно была покрыта такими водяными шишками в тех местах, где на дне лежал камень покрупнее. Буквально в шаге от его кроссовки внутри реки Никита увидел несколько небольших рыбок, что удивительно, почти совершенно неподвижных, как в аквариуме.

В подлеске на том берегу не столько виден был, сколько угадывался дым костра. Никита прикинул, что промочит ноги примерно до колена, сопоставил это с тем, что знал об энцефалитных клещах, и сходил в гостиницу за баллончиком. «Не нашел?» — спросила курившая у крыльца повариха. «Нашел» — сказал Никита.

Два раза ступил по дну и тотчас же понял, что правильно решил не разуваться, потому что сразу что-то такое вроде ножа, торчавшего снизу, с некоторым сопротивлением со стороны кроссовки, но все же слегка проткнуло подошву. Когда Никита осторожно потянул ногу вверх, радуясь, что избежал пореза, это острое не потянулось за кроссовкой, а осталось среди булыжников, словно вмурованное в реку. Присев прямо на песок на другом берегу, Никита скрючился и попытался найти место, куда была ранена кроссовка, но среди других мелких трещин и комка сигаретной фольги, намертво вбившегося между протекторами, ничего не было видно.

Пойдя в ту сторону, где воздух между соснами был особенно сиз, Никита обнаружил сначала небольшой костер, как бы прячущийся в ямке под боком огромного серого валуна, а за валуном как бы и знакомых и незнакомых пока девочку и мальчика. Они сидели спиной к нему на пружинистом сухом стволе сосны, который не смог совсем упасть на землю, потому что мешали ветки. Мальчик слышал, что Никита подходит, поэтому уже повернул голову и смотрел искоса, отчего казалось, что смотрит хитро. «Привет, — сказал ему Никита, — что делаете? Можно с вами?»

Мальчик тронул девочку за плечо и показал на Никиту.

Не так уж много времени прошло с того момента, как девочка развернула к нему айпад с крупной надписью «ПРИВЕТ! КАК ТЕБЯ ЗОВУТ?», а Никита уже знал, что Вика — это Вика, а Пауль — Пауль, а не Пол, как сначала Никита прочитал с телефона Пауля, потому что видел похожее имя латиницей на альбоме Маккартни, когда гостил у сестры. Знал уже, что Вику отправила к тетке мать, чтобы справиться с какими-то делами, в то время как у самой тетки дел было невпроворот, знал, что Вика слабослышащая и от нее уплыл по реке слуховой аппарат, когда она упала, поскользнувшись на камне. Знал, что отец Пауля — наладчик или консультант по станкам, которые привезли из Германии, а зачем тут сам Пауль — сам Пауль не мог объяснить и сам не мог понять, но его вроде все устраивало. Общались они, показывая друг другу экраны своих телефонов, но позже Никите казалось, что это был настоящий разговор, где имелось местами даже некоторое перекрикивание, особенно когда речь зашла о камне, который Вика и Пауль пытались нагреть до такой степени, чтобы он треснул, потому что им показалось, что камень похож на лежащего человека и, может быть, там внутри, как в яйце, томился кто-то волшебный и заколдованный, кто-то такой, кого не берет жар пламени, но при этом кто-то дружелюбный. Сам Никита не заметил, как уже подтаскивал дрова в костер, обламывая сухие ветки с павшей сосны, рыская по окрестностям в поисках палок, шишек, сухой травы, поддувая в костер, чтобы он гудел веселее. Пауль воскликнул что-то вроде: «Сауэрстофф» — и, орудуя острым толстым суком, принялся подкапывать камень с другой стороны, проковыривая нору к костру.

Дым был замечен в поселке, уже шел в их сторону длинный, какой-то весь черный человек, чьи щетина и засаленная кепка блестели на солнце. Никита, Пауль и Вика так и замерли, раздумывая, бежать или нет, раз их уличили в играх с огнем. Глаза у незнакомца были маленькие, но видно, что тусклые, лицо красное, больше даже в сторону фиолетового был оттенок, нижняя губа у него была крупная, несколько отвислая и потому слюнявая. «А-а, — скучным голосом сказал черный длинный незнакомец, — камень хотите расколоть». И, прицениваясь к костру, зачем-то почесал под мышкой у своего как бы стиранного в машинном масле пиджака, затем щетину на щеке. «Так вам нормальных дров надо и воду в чем-то носить, когда камень нагреется» — сказал незнакомец, поманил за собой и, не оглядываясь, пошел в сторону поселка. Человек оставил их у покосившейся калитки в очень высоком заборе, обкиданном по верху новенькой колючей проволокой, но не сразу оставил, а посмотрел на них троих, что-то прикидывая, в итоге вынес с десяток поленьев и пустое ведро, которое отдал в свободную от айпада Викину руку.