— Йетс? Решился наконец?
— За меня решила жара. Отправляюсь в Литтл-Виллидж через час. В деле никаких изменений?
— Абсолютно. Она укатила в этот городок утром. Сказала, что хочет освежиться после здешнего пекла. Но пусть не пудрит мне мозги, мне надо знать, с кем она трахается, кто этот тип. Нужны доказательства, что она спит с другим. Неопровержимые. Только тогда меня разведут с этой сукой.
— Ясно. — У меня слегка посасывало под ложечкой. Рогатых легко узнать по интонации — угрожающей и одновременно жалостливой. Я сказал: — Мистер Кордей, если бы вы поехали с ней, у её любовника — при условии, что вы его не придумали, — не было бы шансов забраться к ней в койку.
Думаешь, я не смотался бы за ней, будь у меня такая возможность? Дела. Вот и сижу в городе как проклятый. — Он издал звук, отдаленно напоминавший горький смех, который, однако, не обманул меня. Потом спросил: — Её фото при тебе?
— При мне.
— Она будет жить в нашем летнем особняке. Я позвоню управляющему «Спрус-отеля», чтобы дал тебе ключи от нашего коттеджа, куда мы изредка поселяем гостей, если их оказывается слишком много. Он ярдах в трехстах от особняка, на самом берегу озера. Оттуда ты сможешь незаметно следить за ними.
— Прятаться в кустах, — сказал я, — подглядывать в замочную скважину.
— Конечно, если возникнет необходимость. Поэтому я и плачу тебе такие бабки. Мне нужны доказательства. Супружеская неверность. И слушай, я выбрал тебя, потому что ты не разеваешь варежку, умеешь держать рот на замке. Так мне сказали. Это строго между тобой и мной.
Я спросил:
— Как долго ваша жена собирается пробыть в Литтл-Виллидже?
— Пока не спадет жара. До бесконечности, сказала она. Не думаю, чтобы у этой потаскухи хватило наглости принимать мужика в особняке. Могу поспорить, они будут трахаться у него в номере. Позвони, как только выяснишь, кто этот ублюдок. Постарайся узнать их распорядок, тогда я подъеду, и мы вдвоем их застукаем.
Чудесно! — сказал я. — А если заснять их в постели с голыми гениталиями?
— Шуточки?
Все ясно, мистер Кордей. Возможно, я ещё позвоню, но в любом случае заеду к вам в понедельник за авансом.
— Я высылаю тебе чек почтой прямо сейчас, — сказал он. — Желаю удачи.
Он положил трубку, а я про себя обозвал его подонком.
Подойдя к стойке, я заказал кружку светлого пива и, отыскав свободный столик, принялся утолять жажду. Я размышлял о том, что неплохо бы подыскать себе другую работенку, поменять профессию и поселиться в таком месте, где летом температура не прыгает за стоградусную отметку.
Ко мне подсела женщина.
— Не возражаете? — спросила она. — Мужчина за тем столом всё время выковыривает из зубов остатки пищи. Он действует мне на нервы.
В руке женщина держала чашку кофе со льдом. У неё был резковатый голос, в котором слышались повелительные нотки. Я дал бы ей пятьдесят с хвостиком. На ней было дорогое платье строгого покроя. Я обратил внимание на её маленький, с поджатыми губами рот, говоривший, как и голос, о недюжинной твердости характера.
Ее холеные руки не были знакомы с физическим трудом, на безымянном пальце правой руки сверкал большой бриллиант. Если он был чистым, то стоил никак не менее пятнадцати тысяч зелененьких. Её уложенные аккуратными волнами волосы имели аметистовый оттенок. Решив, что женщина наверняка не отличается добродушием, я пришел к выводу, что она не в моем вкусе.
Я сказал:
— Только кретины выковыривают из зубов пищу. Её надо держать про запас. Кто знает, когда следующий раз удастся набить брюхо.
Она посмотрела на меня немигающим птичьим взглядом, потом, опустив глаза, помешала ложечкой кофе.
— Будьте любезны, передайте сахарницу с того стола, — попросила она.
Я передал. Она поблагодарила. Положив в кофе чайную ложку песка, она вновь принялась помешивать ложечкой в чашке. Видимо, думала, о чем бы ещё меня попросить. Я старался не обращать на неё внимания.
Сделав два-три деликатных глотка, она поставила чашку и начала рыться у себя в сумочке. Краем глаза я заметил внутри большой белый конверт. Потом, вытащив пачку «Кэмела», сунула в рот сигарету:
— У вас не найдется прикурить?
Я протянул ей зажигалку.