«Убирайтесь, убирайтесь отсюда, бегите без оглядки с этих проклятых позабытых земель», - жуткий скрежещущий голос еще долго несся нам вслед…
В лагере нас встретил Хардхорн, подоспевший со своим отрядом. Я и Сильвер кратко ввели его в курс дела. Времени на раздумья у нас было катастрофически мало, как и на ожидание подкреплений - мы не знали, в какой беде сейчас оказалась вся археологическая группа, и каждая минута промедления могла стоить чьей-то жизни. Предприняв все возможные меры предосторожности, мы приняли решение воспользоваться открытым ученым телепортационным заклятием и отправиться в неизвестность, оставив нескольких солдат и магов в качестве резерва и дав им необходимые инструкции в случае нашего невозвращения, заодно отправив с гонцами запрос о подмоге на ближайший аванпост. Наконец, странные слова на древнем языке, начертанные последней строкой в блокноте ученого, были произнесены: в головах зашумело, глаза будто сдавило невидимой силой, и мы провалились в бархатистую тьму.
Нортлайт замолк. Взгляд его был невероятно сосредоточен и хмур. Наконец, он, словно сделав глубокий вдох перед прыжком в бездну, продолжил, бросаясь с места в стремительный водоворот воспоминаний.
- Мы очутились внутри таинственного купола, в широкой зале без входов и выходов. В нависшем полумраке мои глаза видели невероятно ясно и четко, позволяя окинуть взглядом помещение и быстро оценить обстановку. По полу вились замысловатым лабиринтом желобки и каналы, заполненные некой светящейся жидкостью, являясь единственным источником неяркого зеленоватого освещения. Сводчатые стены тонули в неестественном густом мраке и вязких тенях. В центре залы возвышался мраморный невысокий зиккурат с широкой лестницей, ведущей к площадке на его вершине, с резко выделяющейся зловещей неподвижной фигурой, взирающей на некий объект, похожий на странноватый, закрученный спиралью, обелиск. Незнакомец, до этого явно погруженный в раздумья, как бы нехотя обернулся, являя собой облик пропавшего ученого.
Вид Обсессимуса был обезображен тяжким бременем усталости и безумия - казалось, все остатки прежнего ясного рассудка были стерты с его ранее высокопарной интеллигентной морды. Несмотря на это, раздавшийся в резонирующей тишине голос его, многократно отраженный от сводчатых стен, звучал прямо-таки по-мертвецки спокойно, наполненный едва уловимыми угрожающими вибрациями. Акустика этого места была столь удивительна, что мы слышали каждое слово, будто бы находились от вещавшего немногим меньше, чем в двадцати шагах. Сальвус хладнокровно отметил, что уже давно ожидал нас, ибо, к большому его сожалению, не сумел верно оценить хитрость и изворотливость своей некогда верной ассистентки - воистину, промах, весьма неподобающий ученому жеребцу. Впрочем, бремя нашего присутствия не особенно сильно его беспокоило, ибо процесс практически завершен, то, что должно, уже было сделано, и попытки как-то помешать ему уже не в силах были что-либо изменить. А посему, иного, более удачливого момента для занимательной беседы, чем сейчас, и представиться никак не могло. Что прозвучало не иначе, как пошлое в своей непомерной наглости приглашение расслабиться и принимать участие в происходящем в качестве зрителей, сидящих тише травы и ниже воды. Тем паче, что обстановка весьма располагает именно к торжеству словесного диалога, ядовито отметил он, а ему как нельзя кстати охота поделиться хоть с кем-нибудь своим удивительным открытием.
Сальвус не изменил своей страсти к утверждению умственного превосходства над собеседниками посредством долгих и томительных демагогий и был безжалостно откровенен. Купол представлял собой особым образом организованное хранилище, в котором был сокрыт древний и могущественный артефакт - некая диковинная пластина, состоящая из подвижных ячеек с начертанными на них загадочными символами. Передвигая ячейки в определенном порядке, пластину можно было настраивать на определенный лад, превращая ее либо во вместилище жизненной энергии, либо в проводник. Владеющий этим секретом оказывался способен обманывать саму смерть, становясь невероятно могущественным. Правда, не сама по себе реликвия даровала бессмертие. Поскольку все в мироздании подчиняется законам сохранения, и ничто не может возникнуть из ничего, для того, чтобы получить новые силы и способности, их необходимо было для начала забрать, пояснил ученый, расплывшись в недоброй ухмылке, не предвещавшей ничего хорошего.
В этот самый миг, словно подгадав момент, откуда-то от подножия пирамиды донесся тихий, леденящий душу, стон… Весьма прозаично подтверждавший странное времяпрепровождение Сальвуса в одиночестве и отсутствие признаков присутствия других пропавших пони. Приглядевшись, мы узрели, как из вязкого мрака проступают жуткие очертания иссушенных, застывших в неестественных позах, искривленных ужасающими муками тел, в которых опознавались члены археологической группы. Некоторые едва уловимо подергивались в предсмертных судорогах... Первоначальный мимолетный ужас, сменившись праведным гневом, заставил нас рвануться в едином порыве и скастовать заклинания, что остановили бы безумца. Но они, готовые сорваться с рогов, не возымели должного эффекта, все оружие, зачарованное искусными чарами, обратилось обыкновенной сталью, а фестралы лишились возможности уйти в тени и нанести из них удар. Даже крылья словно занемели, не давая возможности подняться в воздух. Магия, заточенная в стенах мегалита, не подчинялась, не была податливой. Нечто древнее владело этим проклятым зловещим местом, обезоружив и оставляя нас оголенными перед извращенной сумасшествием усмешкой врага, направляемого неясными сверхъестественными силами.
Издевательский, упивающийся собственным превосходством, ледяной беспощадный смех, эхом отразившийся отовсюду, наполнивший стоячий воздух отрывистыми вибрациями. В тот миг я мечтал лишь об одном: стремительном броске, дабы сомкнуть челюсти на глотке изверга, потерявшего всякий здравый пониоблик! В ответ на яростный призыв к ответу за все свершенные преступления, единорог заметил, что это была необходимая жертва во благо науки - исходя из этих страшных омерзительных слов, ученый не признавал своей вины за содеянное. Прозвучало остужающее, резкое, словно пощечина: «Хватит».
Морда Сальвуса исказилась в недовольстве и нетерпении, всем своим видом продемонстрировав усталость и разочарование, вызванные столь бурной реакцией на совершенно, с его точки зрения, несущественные перед ликом сциенции морально-этические проблемы. Любой уважающий себя исследователь обязан хвататься за любую возможность, что приблизила бы к разгадке существующих и омрачающих своим наличием торжественное сияние чистого разума тайн, а профессор Кантерлотской Академии наук Сальвус Обсессимус себя уважал. Это был шанс, уникальный, выпавший лишь ему, а ученому никак нельзя упускать шансы. Он назвал нас неразумными детьми, не способными выйти за рамки устаревших, мешающих триумфу побед интеллекта над невежеством, понятий добра и зла. В конце концов, историк заявил, что не пристало видному ученому понапрасну терять время на непродуктивные разговоры. Поняв, что беседа окончена, и мы намерены пойти на крайние меры, Обсессимус не стал дожидаться потасовки, а, отвернувшись к обелиску, быстрым неуловимым движением активировал пластину. Нас разделяло порядка сотни прыжков, высь каменных ступеней пирамиды и… неизвестность.
Мы утонули в ослепительном выбросе бордового света, вырвавшегося у нас из-под ног. Жидкость в каналах и желобах окрасилась в кровянистые оттенки, интенсивно забурлив. Раздался дребезжащий гул, и мегалит опасно завибрировал, словно пробуждаясь от многовекового сна. Прорвавшийся сквозь шум высокий устрашающий крик боли Сальвуса будто серпом полоснул по ушам. Еще секунда - и все исчезло в короткой ослепительной вспышке.
Жуткая мертвенная тишина… сдавливая голову обручем, она тягучим туманом окутала все вокруг. На какое-то время я выпал из реальности, оглушенный, мотал головой, безуспешно пытаясь сфокусировать взгляд хоть на каком-нибудь объекте. Ткань времени словно была деформирована, и мгновения обратились минутами, а минуты - тянущейся липкой вечностью… и вдруг, сквозь завесу мутного марева, проступили два огромных, словно блюдца, сияющих огнем дикого непритворного ужаса аквамарина.
- ОНИ ПРОБУДИЛИСЬ! ОНИ ИДУТ! - эхом тысячи колоколов звенел в моей голове высокий пронзительный надрывный крик…
Шепот. Глухие восклицания и оклики из пустоты. Голоса. Сотни голосов, стонущих, воющих, ржущих, рычащих, скрипящих, скрежещущих, шипящих, клацающих, щелкающих, восклицающих, умоляющих, стенающих, плачущих, озлобленных… Волна посторонних, леденящих поджилки звуков, поднявшись из пустоты, обратилась сметающим штормом и стремительно накрыла нас с головой, ошеломив и погрузив в пучины встревоженности и смятения. Сквозь канонаду шумов прорывались отдельные безумные, душераздирающие крики, обрывки знакомой и неизвестной речи, обломки фраз, осколки слов…
Будто щелчок - и все закончилось, резко оборвалось на тревожной пронзительной ноте, оставив в ушах неутихающий звон. Вновь воцарилась безжизненная тишина, тая в себе смертельную опасность.
Скрип. Плеск воды и короткий вскрик: один из солдат с отвратительным булькающим звуком исчез в одном из каналов, утянутый на дно неизвестной силой. Скрип. Цоканье и клацанье. Отрывистое щелканье. Непроглядный мрак у подножия стен и темных углов распался кусками жутких иссушенных очертаний скрывавшихся там тварей. Мертвые восстали: скелеты и мумии всевозможных существ, копытных, рогатых, панцирных, когтистых, клыкастых, змеевидных, шипастых и даже крылатых, тела, обезображенные гниением и разложением - все, что скрывалось ранее в густой тьме и спокойных до этого водах желобов, поднялись в одну жуткую армию смерти, готовые разорвать любого, кто был на их пути. Мы оказались заперты не в святилище или храме, а в склепе, кишащем полчищами живых останков, в перспективе обещавшем стать и нашей братской могилой... Ситуация, в которой мы оказались, была скверна, как зловонное дыхание семи голов подкравшейся незаметно гидры над самым ухом.
Со всех ног мы галопировали к центральной пирамиде, подгоняемые хором стенаний и воя разъяренных неупокоенных душ. Мертвяки прятались повсюду: выскакивали из темных закутков и углов, сбивая с ног, выпрыгивали из каналов, подстерегали в углублениях, трещинах и желобах выгравированного на полу каменного лабиринта, отодвигали массивные плиты и набрасывались, желая свежей плоти. В последний момент в стремительном рывке я подхватил Сильвер, что чуть было не сгинула в пучине темных обагренных вод, сорвавшаяся со скользкого поребрика, и понес ее на своей спине. Нас вел Хардхорн, принимая на себя град первых ударов, боевым молотом отбрасывая и сокрушая противника в пыль, растаптывая ударами могучих ног. Рогами, копытами и сталью мы прорубали себе дорогу сквозь орды мертвецов.
Нортлайт выдохнул. Он снова мыслями был там; вновь сердцем переживал кризисную ситуацию, отчаянно борясь с недругами и с самой смертью. Я терпеливо ждал, завороженный и взволнованный творящимся в повествовании.
- Нам удалось вырваться вперед и прорваться сквозь готовые сомкнуться вокруг нас клещи. До причудливого зиккурата оставалось немногим более тридцати шагов, как вдруг у подножия пирамиды что-то шевельнулось и затрещало сотней трущихся друг о друга костных пластин. Клацнули челюсти, усеянные кольями зубов - вытянутый скелет огромной твари, походившей на гигантскую змею, смяв под собой в кашу тела несчастных археологов и рабочих, преградил нам дорогу, ощерившись частоколом шипов. Внутри глубоких пустых глазниц злобой полыхнули рубиновые огни. Хардхорн, грозно заржав, боевым кличем не давая страху завладеть нашими сердцами, не прерывая бешеного галопа, со всех ног поскакал прямо навстречу чудовищу, будто желая протаранить его насквозь... Последующее действо уложилось в десять коротких прерывистых вздохов Сильвер над моим ухом. Будто мантикора в стремительном прыжке, паладин алой молнией взметнулся ввысь, изо всех сил оттолкнувшись ногами от каменного парапета. Выпущенный в мощном броске молот кратко блеснувшей золотой вспышкой рассек со свистом воздух, и в следующий миг прошел навылет через череп змея, расколов его костяные, плотно прилегающие друг к другу щитки на лбу. Вода в канале, огибающем пирамиду, фонтанами взметнулась вверх, накрыв нас дождем из брызг и градом из обломков костей. Послышавшийся тяжелый лязг доспеха и гул вздрогнувшей земли под копытами возвестил об удачном приземлении генерала по ту сторону водной преграды. По искривленному хребту побежденного монстра мы перебрались через желоб, в котором бурлила багряными отсветами пена.
На первых ступеньках лестницы лежало тело Сальвуса, страшно переломанное и искривленное, словно некая огромная… - Бэтконь на секунду осекся, быстро пробежав взглядом по мне. - … рука смяла его, как лист бумаги. Морда его была искажена безмолвным криком, а в остекленевших глазах, отвратительно вылезших из орбит, застыла мука и чудовищный ужас. Под ученым что-то блеснуло - отодвинув труп, мы обнаружили ту самую злосчастную пластину, источник наших бед и причину творящегося вокруг кошмара. Видимо, в порыве зверской боли единорог предпринял попытку вырвать артефакт из обелиска, стремясь прервать запущенный процесс. Единственной нашей надеждой было попытаться вернуть ее обратно на монумент, скрывавшийся на вершине пирамиды, сейчас утонувшей в вихрящемся ядовито-изумрудном тумане, и восстановить головоломку по обрывочным неопрятным записям, что были извлечены из кармана жилетки Сальвуса.
- Однако, - Норти тяжело вздохнул, - когда чудилось, что наша и без того катастрофическая ситуация не может стать еще тяжелее, оказалось, что нет предела злобной иронии неизвестного кукловода, создавшего все декорации для этого смертоносного спектакля. Прикоснувшийся к пластине гвард внезапно содрогнулся, будто неведомая сила схватила его и решила сломать, словно тростинку. Крик боли утонул в шуме неумолимо приближающегося урагана из полчищ мертвяков. Стало ясно, что без использования магии подобрать реликвию без вреда было невозможно. От разрушительной силы пластины не ограждало ничто: ни кожа, ни ткань, ни одна прослойка. Мы оказались в тупике, загнанными зверьми попавшие в ловушку.
И Хардхорн быстро принял решение. Единственно верное. Он всегда выносил такие вердикты: сложные, не терпящие возражений и торгов. Генерал отдал приказ держать оборону у подножия лестницы, ведущей к вершине пирамиды, намереваясь прорваться наверх и самолично водрузить артефакт на место.
Хруст… я не знаю до сих пор, костей ли мертвецов, или же зубов, стискивавших грань проклятой пластины. Хардхорн страшно изогнулся в приступе жестокой муки, едва сумев устоять на ногах. Времени у нас практически не осталось: мертвецы были на расстоянии десятка прыжков, готовые сметающей бурей обрушиться на наши ряды. Мотнув головой, Хардхорн, колоссальным усилием воли сосредоточившись на поставленной цели, тяжелыми рывками помчался по ступеням ввысь.
…Волны костей сомкнулись со стеной из стали. Отбросив неприятеля, мы схлестнулись вновь, изо всех сил стараясь сдержать яростный натиск, не допустить прорыва ни одной твари сквозь наш строй. Словно плотина, мы стояли до конца, борясь с ревущим штормом, беснующимся по ту сторону наших щитов и копий, отчаянно стараясь отвоевать у смерти столько времени, сколько было в наших силах …
Хардхорн тем временем сумел преодолеть уже половину пути. Движения генерала были затрудненными, скованными, словно колоссальная по мощи сила опутала его крепкими цепями, массивной ношей тянула вниз, стремясь придавить и размазать под гнетом своей тяжести. Пена бордовыми каплями ниспадала на каменные ступени, окрашивая их кровянистыми пятнами. Каждый шаг, прыжок и рывок давался ему нелегко. Каждая ступень была подобна крутой отвесной скале... До сих пор не знаю, как он мог вынести такую муку. Что-то продолжало двигать его вперед, заставляло рваться, ломая невидимый барьер, раз за разом преодолевая этот предел возможного.
Натиск нежити немного ослаб, но нам все равно пришлось отступить, отдав противнику несколько ступеней. Этим мы заняли более выгодную позицию для обороны, защитив фланги высокими бордюрами широкой лестницы, и одна за другой волны мертвяков разбивались о несокрушимую стену копий, щитов, рогов и брони. В какой-то миг что-то заставило меня вновь оглянуться: увиденная картина дала ясно понять, что Хардхорн все же наконец достиг порога своих усилий, которого не был в состоянии превозмочь.
Движения его опасно замедлились, тело, будто налитое свинцом, прекратило слушаться. Его повело вбок. Единорог затряс головой, но пластину не выронил: казалось, зубы намертво приросли к ее граням. Качнувшись, Хардхорн споткнулся, и лишь неведомая сила удержала его на ногах, оттолкнув в сторону. Странно всхрапнув, жеребец ударился о мраморный парапет и принялся неестественно тыкаться головой о преграду, жутко перебирая ногами, словно сбившись с пути, потеряв дорогу... С ужасом я понял: он ослеп. И что в угрожающей близости от моего друга по блокам пирамиды взбирался скелет длиннопалого ящероподобного существа с широкими челюстями, предназначенными лишь для того, чтобы крепко держать жертву и разрывать ее плоть на куски.
…она была быстрее молнии, птицей взлетела ввысь по лестнице, покрыв десятки ступеней в несколько ударов сердца, будто искривив саму ткань пространства и времени. Худое тело Сильвер снарядом, будто выпущенным из пращи, налетело на монстра в тот самый миг, когда зубы его щелкнули над ухом Хардхорна. Тварь, рассыпая кости и извиваясь, перелетела через парапет, но в хищническом рывке длинные когтистые пальцы все же сумели дотянуться до единорожки, готовясь утащить ее за собой в бездну. Я не потерял ни секунды: одним резким движением извлек последнюю оставшуюся у меня стальную звезду и метнул ее во врага, вложив в бросок все силы, что еще теплились во мне. Треск, визг, дождь из костяных осколков… Я четко видел глубокие кровоточащие порезы на мордочке Сильвер. Но она осталась жива.
Единорожка бросилась к Хардхорну, помогла ему встать. Сейчас она стала его глазами, теперь ее голос звучал в его голове, призванный направлять сквозь завесу мрака и нескончаемых страданий. Она подталкивала его, не давала вновь упасть и вела вперед, не давая сойти с верной дороги, ментально разделяя с ним боль и стремясь хоть немного облегчить ее: хрупкая и легкая, но пылкая, будто огонек, серебристый лучик маленькой путеводной звездочки, указывающий путь и отгоняющий монстров обратно во мглу...
Нортлайт вздохнул и умолк. В его глазах заметались странные, незамеченные мною ранее искорки.
- Наконец, Хардхорн и Сильвер исчезли, призраками растворившись в таинственном клубящемся на вершине пирамиды тумане.