Все ураганы в лицо: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

О РОМАНЕ МИХАИЛА КОЛЕСНИКОВА «ВСЕ УРАГАНЫ В ЛИЦО»

Книга Михаила Колесникова «Все ураганы в лицо» вернула меня к далеким годам, насыщенным революционными событиями большого значения: тут и боевая юность М. В. Фрунзе, его побеги из тюрем и ссылки, империалистическая война, революция, гражданская война, создание Советских Вооруженных Сил. Именно в последние месяцы, предшествовавшие Великой Октябрьской социалистической революции, и состоялось мое знакомство с Фрунзе. Я был связан с ним как председатель полкового комитета и заместитель председателя дивизионного комитета, а фактически я исполнял тогда обязанности председателя дивизионного комитета; наш полк, как и все части Кавказской дивизии, был переброшен в Минск. Михаил Васильевич, известный в то время под фамилией Михайлова, был председателем Совета крестьянских депутатов Минской и Виленской губерний, членом исполкома Минского горсовета и членом фронтового комитета армий Западного фронта, а затем, во время корниловского мятежа, начальником штаба революционных войск Минского района. Работа под руководством Фрунзе и другого большевика, Александра Мясникова, и была моей первой настоящей большевистской школой.

В последующем наши боевые пути неоднократно сходились. Так было, например, в дни разгрома черного барона Врангеля, когда М. В. Фрунзе стоял во главе Южного фронта, а 1-я Конная армия прибыла в расположение войск правого крыла этого фронта.

Чувство восхищения этим человеком я пронес через всю жизнь. Он был полководцем ленинской школы, одним из выдающихся организаторов пролетарской победы, политическим и государственным деятелем, М. В. Фрунзе — организатор масс на всех этапах революции и становления Советской власти, — такова основная черта его яркой биографии. Он был любимцем трудящихся, любимцем армии. У бойцов, командиров и политработников он пользовался исключительным авторитетом, как добрый отец и умный воспитатель. Вся его жизнь была подвигом, ярким примером беззаветного служения интересам народа, славной ленинской партии, великому делу коммунизма. И это святое дело продолжили и продолжают соратники и ученики бесстрашного революционера, весь советский народ, горячей любовью к которому билось сердце Фрунзе до последнего удара.

Заслуга писателя Михаила Колесникова, на мой взгляд, состоит в том, что в своей книге он сумел передать всю многогранность Фрунзе как партийного деятеля, его личное обаяние, отобразить работу мысли Фрунзе как полководца. Для того чтобы быть хорошим стратегом, одинаково как в области политики, так и военном деле, необходимы особые, специфические качества, и самое важное из них — научное предвидение, способность руководителя понять определяющие закономерности событий и быстро принять смелые решения, обеспечивающие успех. Эта способность Фрунзе убедительно показана в книге «Все ураганы в лицо».

В живой и увлекательной форме М. Колесникову удалось показать талантливость и недюжинность натуры М. В. Фрунзе, полководца без поражений.

Хотелось бы сказать несколько слов и о самом писателе.

Родился М. С. Колесников в 1918 году в Саратове, детство провел в Заволжье, в тех местах, где действовала в 1918—1919 годах 25-я Чапаевская дивизия. Рассказы о чапаевцах-героях рано вошли в сознание будущего писателя. В 1939 году он окончил военное училище в Ленинграде и сразу же попал в район боевых действий, в далекую Монголию, на реку Халхин-Гол. Двадцать шесть лет жизни М. Колесникова связаны с армией, с флотом. Он был связистом, разведчиком, десантником, танкистом, политработником, военным железнодорожником, носил морские погоны. Видел кручи Большого Хингана и твердыни Порт-Артура.

В 1952 году, после окончания редакторского факультета Военно-политической академии имени В. И. Ленина в Москве, Михаил Колесников работал в Военно-морском издательстве, в журналах «Советский моряк», «Советский воин», «Знамя». В 1962 году уволился в запас в звании полковника. Получил инженерное образование. С 1954 года — член Союза советских писателей.

Романы и повести М. Колесникова отражают и его личный жизненный опыт, очень многосторонний, — это книга о вожде монгольского народа Сухэ-Баторе, в которой Колесников заявляет себя тонким знатоком истории и быта Монголии, книги о знаменитом разведчике Рихарде Зорге, о Фурманове, о партизане Щетинкине, сборники военных повестей и рассказов, повести и романы о рабочем классе и научно-технической революции «Атомград», «Рудник солнечный», «Розовые скворцы», «Право выбора», «Индустриальная баллада» — всего свыше двух десятков книг.

Дилогия Михаила Колесникова «Все ураганы в лицо» и «Без страха и упрека» (роман о Фурманове) в 1972 году отмечена первой премией Министерства обороны СССР.

Михаил Иванович Калинин, с которым меня связывала давняя дружба, в свое время напутствовал писателей: «Жизнеописание Фрунзе должно быть настольной книгой для воспитания, для подготовки, для закалки большевизма нашей коммунистической молодежи».

Книга М. Колесникова «Все ураганы в лицо» отвечает этой задаче.

Трижды Герой Советского Союза

Маршал Советского Союза С. БУДЕННЫЙ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

МИНИСТР «ЖЕЛЕЗНАЯ ПЕРЧАТКА»

Этот сорокапятилетний господин с большим одутловатым лицом фарфоровой бледности и тонкими нервными руками недавно был всего-навсего саратовским губернатором. И неожиданно для всех он вдруг взлетел к вершинам государственной власти: сперва сделался министром внутренних дел, а три месяца спустя — председателем Совета министров необъятной Российской империи. Сосредоточив в руках всю полноту власти, он стал вторым, после царя, лицом в государстве (а фактически — первым). Кого угодно он мог судить и обвинить в чем угодно, посадить в тюрьму или уничтожить. Как все диктаторы, он мнил себя просвещенным правителем и каждое свое действие оправдывал государственной необходимостью. Он ввел военно-полевые суды и создал карательные отряды, покрыл страну виселицами, разогнал I Думу. Своей земельной реформой он совершил глубокий подкоп под крестьянскую общину, этот извечный источник брожений, и создал себе в деревне прочную опору — кулака. Глубоко заглянув умом в сложившуюся историческую ситуацию и ища выхода, он взял твердый курс на буржуазную монархию. Он старался показать всем этим стишинским, макаровым, павловым, заседающим в совете объединенного дворянства, что такое истинное государственное мышление. Произнося речи перед советом дворянства, он цитировал Светония и Плутарха. Рим дал образцы государственности…

— Как древние римляне… как древние римляне…

Очень часто на заседания он приглашал своего брата журналиста, своеобразного посредника между правительством и газетным миром, и брат своими статьями и заявлениями умело подготавливал общественное мнение к очередному политическому шагу диктатора.

Одни называли диктатора «железной перчаткой», другие — «вешателем», а виселицу — «столыпинским галстуком». И когда подобные слова долетали до ушей всесильного министра тайного советника Столыпина, он лишь угрюмо улыбался. Это он, Столыпин, заставил крупных промышленников и землевладельцев смотреть на него, как на спасителя России!

К царю, у Столыпина было двойственное отношение. Он презирал этого слабого, безвольного человека, у которого абсолютно отсутствовало государственное мышление. Окружив себя дурными советчиками, Николай II за короткое время натворил массу глупостей, и теперь вот Столыпину приходится все ставить на свое место. Проиграна война с Японией. Давно ли развевались красные вымпелы на мачтах восставших кораблей в Свеаборге, Ревеле, Кронштадте и Одессе? Двести пятнадцать уездов до сих пор охвачены крестьянскими волнениями. А совсем недавно, когда революция достигла кульминации, всем казалось, что дни самодержавия сочтены.

С другой стороны, не будь всего этого, никто так и не вспомнил бы о саратовском губернаторе Столыпине. Лишь грозная волна событий вынесла его к вершинам государственной власти. Не дворцовые интриги, а жестокая необходимость приблизила его к трону. Когда трон зашатался, перепуганные вельможи и дворцовые лизоблюды вдруг наперебой заговорили о том, с какой непреклонностью расправился Столыпин с мужицким отребьем еще в бытность свою гродненским губернатором, а позже — в Саратовской губернии. Припомнили и то, что происходит он из старинной дворянской семьи. И оказалось, что при таком монархе, как Николай II, должен быть такой правитель, как Петр Аркадьевич Столыпин — business man, «железная перчатка», беспощадный каратель, враг какого бы то ни было либерализма.

После заседания совета объединенного дворянства Столыпин пригласил в свой кабинет владимирского губернатора Сазонова. Только что Столыпин произнес речь и переживал то же самое, что испытывает артист, закончивший с пафосом трудный монолог. Память натренированного оратора нашла те нужные слова и образы, которые заставили всех членов совета полтора часа беспокойно ерзать в креслах: он призвал к государственному перевороту! Он старался пробудить в них волю к победе над внутренними врагами, куда он зачислял не только думских депутатов социал-демократов, но и всех, в ком живет еще свободомыслие: активных рабочих и все рабочие организации, восставших матросов, участников крестьянских волнений и даже либералов всех мастей, оппозиционно настроенных к его реформам.

Он чувствовал, что речь, только что им произнесенная, была самой удачной, нет, больше, — самой вдохновенной за время время его правления.

И все же она была лишь холостым выстрелом, если учесть, что произносилась она главным образом не для своих, которых вовсе и не нужно было в чем-либо убеждать (все твердо стояли за политику «крови и железа»), а для так называемой «общественности», для тех ненавистных, почти неуловимых людей, которые любят по всякому поводу поднимать шум в газетах у себя дома и за границей. Холодно все взвешивая, Столыпин понимал, что чаша весов истории до сих пор колеблется, и он своими реформами достиг не так уж многого. Римским цезарям было легче: они подавляли своих врагов грубой силой. Калигула мог восклицать в открытую: «Жаль, что человечество не имеет только одной головы, чтобы ее сразу можно было отрубить!» В те мифические времена диктатор мог ради шутки возвести своего любимого коня в ранг сенатора — и все сходило; а сейчас власть диктатора весьма условна: например, назначение на государственный пост нужного человека сопряжено с почти непреодолимыми трудностями. Все эти, собравшиеся в Думе, сразу же делают запрос, поднимают вой в прессе, разжигают страсти.

Перед ним, Столыпиным, не просто стихия, а организованная сила — вот в чем камень преткновения. И пока эта сила существует, он никогда не станет полновластным хозяином империи. Если с либералами еще можно как-то справиться, заткнуть им рот подачками, то с фабрично-заводскими рабочими подобный опыт невозможен. У них свои руководители — и не просто подстрекатели, а люди страстно убежденные, экономические умы, со своей тактикой и стратегией, — свое учение, укоренившееся в сотнях голов. Маркс, Плеханов, Ленин…

Стол министра был завален прокламациями и нелегальными брошюрами социал-демократов, конфискованными во время обысков в подпольных типографиях. Столыпин, лишенный вельможного снобизма, внимательно вчитывался в страницы тощих синеньких книжечек, и очень часто он начинал думать, что все эти социал-демократические комитеты, социал-демократические депутаты, партия, именующая себя большевистской, более реальны, чем самодержавие, царь, совет объединенного дворянства и он, Столыпин. И чем больше он утверждался в подобной мысли, тем яростнее подготавливал последний удар — государственный переворот. С обезглавленной массой справиться будет легче…

Владимирский губернатор Сазонов молча наблюдал за Столыпиным. Они сидели в глубоких креслах. Столыпин, погруженный в свои думы, казалось, совсем забыл о Сазонове. От предстоящего разговора с министром слишком многое зависело, чтобы проявлять нетерпение. Сазонов умел ждать.

Ему фатально не везло. Начал он блестяще: в двадцать восемь лет — камергер двора, золотой ключ на голубой ленте при левой поясничной пуговице. Широкие перспективы… А потом о Сазонове как-то незаметно забыли, забыли накрепко, чуть ли не на два десятка лет. Еле добился действительного статского через дядю Шелгунова, сидящего в личной канцелярии царя. Через того же дядю сделался сперва вице-губернатором, а не так давно — губернатором. Успехи скромные. Но Сазонов ждал и верил. Верил в слепой случай, в то, что, в конце концов, его преданная служба престолу будет оценена по достоинству. А еще больше верил в действенность интриг, в протекцию — в тот скрытый, но мощный механизм, который и подсаживает любую административную посредственность в министерское кресло. В то время как другие губернаторы непостижимым образом в короткие сроки становились министрами, перебирались со своими семьями в столицу, вершили дела большой государственной важности, он, Сазонов, был словно незримыми цепями прикован к проклятому смрадному Иваново-Вознесенскому промышленному району, к самой несчастной губернии, захваченной, по сути, рабочими боевиками, которые держат в вечном страхе и полицию, и казаков, и его, губернатора. Разнузданная рабочая голытьба, вооруженная винтовками и револьверами, контролирует железную дорогу, все фабрики, каждый городок, совершает нападение на тюрьму, где содержатся политические. Где берут оружие? Все очень просто: несколько парней устраивают ложную драку, ротозей-полицейский ведет мнимых драчунов в участок — и тут происходит невероятное: драчуны набрасываются на полицейских, связывают их, а потом, ухмыляясь, спокойно разбирают из пирамид винтовки, насыпают в мешки патроны. После чего — ищи ветра в поле!.. В Российской империи столько губерний, что всех не упомнить. Есть тихие, патриархальные; есть сибирские, каторжные, где почти военные законы; есть области, заселенные инородцами, где достаточно сотни казаков, чтобы погасить любую смуту. И из всего обилия губерний судьба уготовала Сазонову самое что ни на есть тяжелое — Владимирскую губернию, подлинный вулкан, беспрестанно изрыгающий стачки, забастовки, демонстрации, митинги. Черная лава, расцвеченная красными флагами, растекается по площадям и улицам, и ее ничем невозможно остановить. В протоколах и донесениях все это имеет название — «беспорядки». И всегда получается, что в беспорядках повинен он, губернатор. Из Петербурга летят грозные депеши, Сазонова обвиняют в либерализме, в попустительстве. И никому невдомек, что живет он под прицелом, под вечной угрозой покушения. Почему-то модно стрелять в губернаторов. Он не принадлежит к людям с уязвимой психикой, но иногда на него нападает страх, самый настоящий страх. Среди ночи он достает револьвер и, шатаясь, хватаясь за стены и двери, бродит по коридорам собственного дома, стараясь уйти подальше от спальни, где его могут прикончить во сне. Он не доверяет охране, собственным лакеям. А если приходится выезжать, окружает карету усиленной конной охраной и охраной тайной.