Ну в сказке было так, а вот у нас, товарищи родители, было не совсем так.
Как родители, в оценке сил и возможностей своего сына мы были субъективны, особенно я, отец. Мы считали своего сына обычным ребенком, ну каких существует великое множество в нашем государстве. Мы не прочили ему никаких шумных дел в будущем, не видели в нем никаких особых задатков. Считали, что самое большее, на что он может быть способен, — это обычная, земная профессия. Ну, скажем, механик, так как он всё-таки имел склонность к точным наукам. Лучше, конечно, если удастся стать инженером…
В семейном воспитании сына у нас, пожалуй, было меньше успехов, а больше поражений, да, да, самых настоящих поражений, и при этом особенно страдало мое отцовское самолюбие. Я — большой почитатель искусства. И мне хотелось узнать, не поцеловала ли случайно моих детей при рождении какая-нибудь муза?
Ну вот, задавшись такой целью, я решил заняться «исследовательской» работой. Стал с сыном устраивать эксперименты, обзавелся репродукциями с картин Третьяковской галереи, сам немножко рисовал карандашом, ну и красками приходилось. Вся эта «художественная продукция» висела в квартире, на глазах у сына. Я надеялся, может быть, случится так, что, попросту выражаясь, «клюнет» сын на эти мои затеи. Но интереса к изобразительному искусству, к сожалению, не обнаружилось. Это было мое первое поражение.
В школе организовался литературный кружок. Был у нас преподаватель, любитель словесности, поэт нашего, если можно так выразиться, «районного масштабу». В этот кружок с большим желанием вступил и мой сын. Ну, думаю, тут что-то начинается. Думаю, вот тут, очевидно, уж пойдет он по верной дорожке, а если не по дорожке, то уж во всяком случае тропка приведет его к писательским делам.
Затем я посадил его в школьный оркестр играть на барабане. Поставил себе задачу развить у него, чувство ритма. Ну и, кроме того, приобщить его к коллективу, чтобы он с первых лет, с первых шагов чувствовал плечо своего товарища-музыканта, чтобы он чувствовал ансамбль и не бил колотушкой по барабану тогда, когда это не нужно.
Когда я услышал, что колотит он в барабан верно, вовремя, решил перевести его на инструмент, на мандолину. После того как он приобрел первые навыки игры на мандолине, перевел его на скрипку, стал обучать нотной грамоте, но… до Ойстраха дело не дошло.
Провалились все мои опыты. Очевидно, музы проспали день рождения моего сына, и таланта, как видно, не оказалось у него к таким делам…
Ну, как бы то ни было, я доволен, товарищи, и тем, что сын мой научился понимать живопись, поэзию, музыку. Вероятно, все мои опыты в какой-то степени не пропали даром и сыграли свою роль.
Учился сын, ничем не выделяясь среди всех остальных школьников. Математические знания давались лучше, гуманитарные — тоже неплохо, но особой склонности он к ним не имел. Когда он готовил задания по математическим предметам, я ему никогда не помогал. А вот когда он занимался литературой, писал сочинения, приходилось оказывать ему соответствующую помощь.
Перед сыном я всегда ставил определенные задачи. Когда он учился в средней школе, на семейном совете мы решили, что он должен окончить школу с золотой медалью, на худой конец — с серебряной.
Вот кончена школа. Сын принес мне аттестат. Но, к сожалению, ни золотой, ни серебряной медали не было. Опять поражение, как видите. Ну, я подумал: не всё же будут поражения, когда-нибудь придет и победа. Погоревали мы, что не осуществилась наша мечта, а сыну, конечно, было вдвойне горше, что не принес он родителям такой радости. Ну, что же делать? Поговорили мы и о том, что это не беда, поражения позади. Впереди — жизнь. Завоевать победу еще есть время, было бы желание и горячее сердце!
У нас в семье существовал неписаный закон, и он, может быть, оказал влияние на формирование характера сына. У нас считалось, что плакать неудобно. Неудобно не только потому, что это вообще неприятно, когда люди плачут, что они достойны сострадания, сожаления, что они имеют какой-то угнетенный вид… Но еще и потому, что кроме неприятных ощущений еще испытываешь и беспокойство своеобразное. Поэтому лучше не плакать. Если горько — лучше не плакать. Ну, а если от слез удержаться нельзя, можно поплакать, только тихонько, чтобы люди толком не поняли: не то у Титовых плачут, не то смеются, а скорее всего смеются…
В школьные годы сын увлекался физкультурой. Увлечение это было настолько сильным, — не в ущерб занятиям, правда, — что и с ним мы нажили некоторые неприятности. Сын очень много работал на кольцах, на турнике и в результате повредил руку. Приближаются экзамены, надо писать контрольные работы, надо очень сосредоточенно, серьезно работать, а рука забинтована, рука опухает, нарыв. Что делать? Остается только везти в больницу. Ну, как же быть? Поговорили с нашим сельским фельдшером и решили сделать операцию дома. Риск, как говорят, — благородное дело… И сделали. В общем, как он ни морщился во время операции, как ему ни было больно, — выдержал. И экзамены сдал успешно.
У нас обычно каждую весну устраиваются соревнования между школами. И вот решил сын попасть в команду волейболистов, а для этого надо было показать высокий класс игры. Соревновалось несколько групп за право участвовать в команде. В азарте игры сын налетел на гимнастическое бревно, и домой его вели товарищи. Правда, он их оставил в переулке, а в квартиру заявился «на собственных ногах», с огромным синяком на лбу. Ну, а коли был у нас неписаный закон — не пищать, — терпеливо снес он свое несчастье, но в волейбольную команду всё-таки попал.
Увлекался велосипедом, страстное было увлечение. Я тринадцать лет проездил на велосипеде, и он у меня еще был жив и здоров. А сын велосипед за год изъездил. Пришлось покупать новый. И это увлечение кончилось бедой.
Проезжали они с товарищем по узкой улице и встретили стайку кур. Куры в переполохе кинулись в разные стороны, и надо было поступить так, чтобы их не задавить, не доставить неприятностей ни себе, ни курам, ни хозяевам. Пришлось сыну свернуть в сторону, а тут забор. Он об него ударился, повалился, рука попала под велосипед, ну и была сломана. Со сломанной рукой он сам дошел до медицинского пункта, ему там быстро наложили шину, и он самостоятельно доехал домой.
Я как раз в это время занимался строительством, надеялся на сына, но мой единственный помощник оказался без руки. Шину нужно было носить целый месяц, а затем снимать. Сын же где-то вычитал, что если руку, положенную в шину, не упражнять, то она будет омертвевать, терять свою способность двигаться. Поэтому через полмесяца тайком от нас он стал ходить на реку и постепенно размачивать свою руку, постепенно ослаблять гипсовую шину, тренировать локоть и пальцы. Когда шина была снята, он уже поднимал тяжести, и дело дошло до гирь.
Я об этом узнал только на днях.
Таким образом, своей настойчивостью и волей он полностью восстановил действие руки и, как вы знаете, служил в воинских летных частях вполне успешно…
Когда сын кончал десятый класс, возникло у него желание попасть в летное училище. Я же прочил ему земную профессию, и, как видите, опять у меня получилась неудача. Что делать? Отговорить его? Я уже обжегся на многих своих опытах — не сделал из него ни музыканта, ни художника, ни писателя. Думаю, и в этой области, если я вмешаюсь, то, видимо, сделаю больше вредного, нежели полезного. Тогда я решил познакомить его с людьми, которые могли бы ему рассказать, что собой представляет летная профессия, что представляет жизнь летчика.
Такой счастливый случай подвернулся. Я пригласил в гости отпускника из летной части и познакомил его с сыном. Оставил их с глазу на глаз, чтобы никак не повлиять на решение сына. После того как беседа состоялась, выбор был сделан. 21 июня сын кончил школу, а 7 июля уже отбыл в летное училище.
Из училища он обычно писал мне: «Дела идут хорошо. Успехи в учебе хорошие. Такое-то задание отработал на, «отлично», такое-то на, «хорошо»».
Но я решил, что у него это, может быть, субъективное суждение о своих успехах? Дай, думаю, напишу командиру части. Что-то он скажет о моем сыне?
Написал, прислали ответ, благодарили за воспитание сына. Его вызвали к командиру части и сказали: «Вот родитель тобой интересуется…» Заинтриговали его в какой-то степени. Он мне пишет письмо: «В чем дело, папа? У меня, кажется, всё хорошо. Написал тебе самую настоящую правду». Тогда я ему написал примерно следующее: «Командованию части писать не буду. Выйдешь ли ты летчиком — сие зависит только от тебя. Только ты можешь решить этот вопрос. Тебе предоставлены возможности. Будешь летчиком, ежели желаешь». Вот, пустив в него такую «электрическую искру», заставив этот вопрос решать самостоятельно, я, пожалуй, впервые не ошибся. Тут у меня вышло.
Летное училище он окончил благополучно, был откомандирован в Ленинградский военный округ, а позднее — в Москву. О том, что он будет именно в тех частях, что туда полетят, я плохо был осведомлен. Сын упорно молчал. Хотя он мне сказал однажды, когда я был у него в 1959 году во время отпуска: «Есть перспектива переменить свою профессию». На какую, не сказал.
Когда в начале августа мой маленький домик начали посещать корреспонденты, расспрашивать издали, исподволь, тут я стал догадываться — что-то должно свершиться. Когда и как — не имел понятия.
И в день 6 августа, когда начался этот полет, я утром спокойно ушел на работу, в сад, и только примерно часов в двенадцать меня оттуда привезли на машине домой. Вижу: масса народу, вся улица запружена машинами. Тащат батареи к приемнику, у меня батареи были старые, ничего не слышно.
Тут уж я решил: видимо, вот сейчас что-то должно случиться. Но никак не верил, что такая величайшая честь выпадет именно моему сыну. Не верилось: как это так?! Не может быть! Велик наш Советский Союз, велика наша страна, и вдруг это уроженца деревни Полковниково выпустят в космос! Невероятно!