«Нет». — Вера покачала головой.
«Конечно, вы это и не можете помнить».
«Ну конечно. Вспоминают только старики».
«Это было такое время, — сказал Томаш. — Вам, может, и смешно…»
«Разве я смеюсь?»
«Это было святое время», — упорствовал Томаш.
«Давайте лучше танцевать».
«И мы никому не позволим за это над нами смеяться. Это было наше время».
«Герой, — сказала Вера. — Так, стало быть, я имею дело с героем в синей рубашке и с киркой на плече, который хотел перекопать весь мир?»
«Вам это известно?» — На мгновенье он запнулся. Ему припомнилась его бесславная эпопея с бригадой, и тут же закралось подозрение. Что, если это все-таки попало в его характеристику и Верин отец прочитал, а потом однажды дома, попивая кофе, поделился с Верой и она теперь смеется над ним, демонстрируя свою информированность и свою недосягаемость для него, жалкого ассистента?
«Что мне должно быть известно?»
Музыка кончилась, и он проводил ее в буфет.
«Могу я предложить вам бокал шампанского?»
«Пожалуй, мне не надо пить. Я ведь не одна».
«А вы пьете принципиально, только когда одна?»
Он подал ей бокал. Тучи рассеялись.
«За вас».
«И за вас, — сказала она. — Не будь вы такой старый, вы были бы ничего».
«Я не старый. Я совсем не старый».
«У вас седина в волосах».
Томаш свободной рукой пригладил виски.
«Это наследственное. У моего отца тоже после тридцати была белая прядка в том же месте».
«Родимое пятно?» — Она снова засмеялась.
Он хотел сказать ей: «Если ты профессорская дочка, это еще не дает тебе права делать из меня дурака!», но вовремя сдержался. Ему даже чем-то понравилось ее подтрунивание: она критична, а это значит — у нее есть амбиции. И вдруг неожиданно для себя сказал:
«А если я подкрашу виски, вы согласитесь со мной встречаться?»
«А зачем нам встречаться?»
Она вывела его из равновесия.
«Ну, мы могли бы, например, пойти в кондитерскую. Или в кино».
«Вы мало оригинальны. Я вас представлю отцу. Впрочем, он вас наверняка должен знать».
Барта предложил ему стул.