Вдруг Ельгу пробрало дрожью, словно холодные пальцы пробежали по хребту. Нечто подобное она ощущала, когда призывала дедов к их осеннему столу. Ее пронзило ощущение, что рядом, за стеной, находится совсем чуждое существо. То, кому нельзя войти!
Третья суденица, темная сестра, посланница Марены. Та, которую не зовут, но которая сама находит дорогу к людскому дому.
– Ну хоть оконце отвори! – молил голос.
«Ты в оконце, что ли, вскочишь?» – подумала Ельга и ощутила, что на нее отчетливо веет духом ночной реки. Глубокой, остывшей воды с запахом мокрых водяных трав.
Ельга огляделась, куда бы положить младенца, но побоялась выпустить из рук. Еще раз взглянула на оконце. Что-то блестело рядом на стене. Схватив свечу со стола, она поднесла ее ближе.
Из-под заслонки ползли капли воды. Они уже проложили темную дорожу по бревнам и достигли плах пола. Вода из-под заслонки бежала все быстрее. Ельга сильно вздрогнула, осознав, что это значит.
Она сделала шаг к оконцу, наклонилась и внятно произнесла в щель:
– У меня хрен да полынь, а ты плюнь да покинь!
– Сама ты сгинь! – с натугой и гневом прошипело из-за оконца; казалось, каждое слово у говорившей вытягивают клещами.
– Чур белых, чур черных, чур живых, чур чужих, чур и меня еси! – добавила Ельга, трижды плюнув в сторону стены.
И все стихло. Ушло ощущение холода, развеялся речной запах. Ельга с тревогой взглянула на младенца, покачала его, проверяя, дышит ли.
Потом снова села, уже на ларь, подальше от оконца, пытаясь успокоиться и сообразить, что такое это было. Вспомнились первые роды Прекрасы; в ту самую ночь на Свенгельда напали духи воды. Он видел во сне красивую деву, что поднесла ему чашу; выпей он из этой чаши, ему пролился бы внутрь тот же огонь лихоманки, что чуть не сгубил Кольберна. Но Свенгельда отстояли десять воинов его незримой дружины, а Прекраса в ту самую ночь родила мертвого младенца, и его похоронили вон там, в земляном полу у порога избы. Похоже, между всеми этими событиями – не исключая и внезапной, но такой своевременной для Ингера хвори Кольберна, – больше связи, чем казалось на первый взгляд…
Кое-что стало проясняться. Три года Ельга и Свен думали – больше никто о том случае не знал, – что духи воды набросились на него сами, а в Прекрасе и ее младенце просто нашли более легкую жертву. Но вот они пришли и за следующим, уже за третьим, как будто у них так заведено. Уж не послала ли их в тот раз сама Прекраса, надеясь тем выкупить свое чадо? Не зря, видно, она окружила себя полынью… просит не отворять окон и никого не впускать… Она знала, кто придет. И зачем.
Что же такое связывает ее с духами воды? Что бы то ни было, эта связь смертельно опасна и для нее самой, и для всех, кто вокруг.
«Проклятая она, нечистая… – снова вспомнился разговор у костра на берегу. – Нельзя князю жену такую держать…»
Ельга крепче прижала к себе младенца. Давно род полянский живет, люди многое понимают. Гибель грозит чести Ельгова рода, прочности Ингерова стола, благополучию всей земли Полянской. Мертвые, правящие водами земными, предъявляют права на детей Прекрасы и просто так не сойдут со следа своей добычи…
– Что такое? – Прекраса вдруг подняла голову, как будто ее разбудил резкий звук, хотя Ельга не шевелилась и стояла тишина. – Где дитя?
Испуганно расширив глаза, Прекраса села, будто собиралась вскочить с постели, и поморщилась от боли.
– Вот оно! – Ельга показала ей младенца и еще раз заглянула в хмурое некрасивое личико, проверяя: тот ли самый? Не полешко ли подсунули?
– Кто-то приходил?
Ельга помолчала, не зная, что известно самой Прекрасе и что стоит ей рассказывать.
– Кто? – Прекраса требовательно подалась к ней.
– Приходила… вода, – тихо ответила Ельга, глядя на темное мокрое пятно под оконцем. Из-под заслонки больше не текло, но следы влаги ее еще не высохли. – Просилась дитя покачать.
– И что?
– Я ее не впустила.
– Она… убралась?
– Убралась.
Прекраса сглотнула и снова легла. Все знают слова, которыми можно отогнать русалку. Не все понимают, когда нужно эти слова произнести. Ельга-Поляница понимает – ее с трех лет учили правильно обращаться с невидимой ратью духов земных, водяных и ветровых. Она сама – как живая чаша, налитая медом божественной мудрости.
«Позови ту, что неподвластна чарам воды, – сказал ей осенью мертвый голос первенца, лежащего в земле близ порога. – Тогда будет он жив…»
Ружана? Она думала о Ружане, потому что в ней видела главную соперницу, часто и легко рожающую других Ельговых внуков. Она ошибалась. Речь шла о Ельге-Полянице, той, что наделена силой земли Полянской. Она показала, что способна и распознать, и одолеть чары водяной владычицы.