Там, за передним краем: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Расскажите нам, — попросил Тимофей Егорович, — что же сейчас происходит в Риге? Пожалуйста, присаживайтесь.

С трудом подбирая слова, иногда обращаясь за помощью к Рите, Альфред Лаугалайтис начал рассказывать.

К массовому истреблению коммунистов, активистов Советской власти гитлеровцы приступили сразу, как только захватили Ригу. Были созданы концлагеря в Межапарке, Саласпилсе, Страздумуйже и других местах. В тюрьмы — центральную, срочную, цитадель — сажали «наиболее опасных врагов рейха». Почти все еврейское население города было отправлено в гетто. Начались расстрелы. Арестованных вывозили в Бикерниекский, Румбульский, Дрейлинский леса и там уничтожали.

Все карательные операции проводились под руководством военного коменданта Риги генерал-лейтенанта Зигфрида Руффа и обергруппенфюрера СС Фридриха Еккельна, генерала полиции, которому была предоставлена вся полнота власти над войсками СС, СД, гестапо и полицией на территории Прибалтики. Это по его прямому указанию были расстреляны депутаты Верховного Совета Латвийской ССР Лиекнис, Струпович, художник Айженс, писатель-драматург Лукс, известный историк профессор Дубнов и другие видные общественные и политические деятели.

30 ноября и 7 декабря 1941 года по приказу Фридриха Еккельна в Румбульском лесу было уничтожено свыше 30 тысяч советских граждан. Там же расстреливали евреев из рижского гетто и прибывших эшелонами из западных стран.

— В городе часто был облав, — продолжал рассказ. Альфред Лаугалайтис. — Молодой, здоровый латвиеш — марш Дойчланд. Немножко старый — тюрьма, лагер. Если попаль… — Альфред замялся, повернулся к Рите, спросил по-латышски: — Ка криевиски бус чиганс? (Как по-русски будет цыган?).

— Цыган, — подсказала она.

— Да, если попаль чиганс — стреляйт. Все чиганс Латвии убит. Меня поймаль — тюрьма.

Заключенным давали в день три четверти литра навара из листьев свеклы, приготовленных как силос для скота. В этой бурде порой плавали окурки, солома, черви, а на дне всегда оставалась земля.

Допрашивали арестованных днем и ночью. Пытки применялись самые изощренные. В частности, допрашиваемого раздевали догола, клали на скамейку лицом вниз, после чего два палача в сапогах становились на жертву и топтали. Чаще всего это приводило к тому, что у заключенного лопался мочевой пузырь и через 3–4 часа наступала смерть. Другим всовывали в рот ствол пистолета, заставляли сжать зубы и после этого вырывали ствол изо рта вместе с зубами. Или заставляли держать пальцы над зажженной свечой до тех пор, пока не обуглятся ногти.

— Нас часто гоняйт порт, — Альфред глянул на Риту: дескать, правильно ли он назвал? Та кивнула, и он продолжал: — Ми грузиль баржа камень для дорога. Баржа ехаль Дойчланд, там делайт дорога. Много раз грузиль. Один ден ми работайт и тут — бум! бум! Советиш аэроплян бросайт бомбы порт. Ми побежаль, фашист побежаль. — Потом повернулся к Рите, что-то быстро стал говорить ей. Та выслушала и перевела:

— Он извинился, что не смог найти нужные слова, и рассказал, что раньше, до войны, работал в порту, знал там все ходы и выходы. И вот когда началась бомбежка, он юркнул между ящиками, нашел дыру в заборе и через нее вышел с территории порта, где уже бушевал пожар. Несколько дней прятался у товарищей. Потом ему достали фальшивые документы, и он включился в подпольную работу. Однажды на улице случайно встретился с Яном Каулиньшем, с которым раньше вместе работал в порту. Ян долгое время находился в Саласпилсском концлагере.

— Интересно было бы и его послушать, — сказал майор Воронков. Рита перевела эти слова Каулиньшу. Тот развел руками и с виноватым видом что-то сказал Рите. Она пояснила:

— Ян все понимает по-русски, но говорить почти не умеет. Поэтому он будет говорить по-латышски, а я переводить.

Страшное это место — Саласпилс, рассказывал Ян. После него и ад, если он есть, покажется райским местом. В семнадцати километрах от Риги на небольшом участке, где когда-то было гарнизонное кладбище, фашисты понастроили бараки, обнесли их колючей проволокой в несколько рядов и согнали туда тысячи людей. Спали на нарах в четыре и пять ярусов. Каждый, кто заболевал, мог считать себя обреченным. В конце лагеря находился карцер со множеством бункеров. В них человек мог только сидеть, да и то скорчившись. Сюда обычно заточали тех, кого через день-два расстреливали или вешали.

Не все заключенные могли получить место даже в бараках. Многие, особенно из числа военнопленных, и зимой жили под открытым небом. Спасаясь от холода и голода, люди рыли себе норы в земле, грызли кору деревьев.

— Что только не творили фашисты над нами! — говорил Каулиньш. — Ни за что ни про что избивали резиновыми палками, травили газом. За малейшее непослушание — расстрел или виселица. А когда появлялся комендант лагеря Краузе со своей огромной овчаркой, то все знали: сейчас будет самое страшное. Заключенным командовали: «Ложись! Встать! Прыгай!» И если кто-то чуть задерживался, Краузе спускал на него овчарку. Та на глазах у всех рвала человека.

До малейшей детали была продумана у фашистов церемония казни. Около виселицы все заключенные выстраивались полукругом. Приговоренные стояли в затылок друг другу. После того как снимали повешенного, раздавалась команда: «Шаг вперед!», и следующий из узников оказывался прямо под петлей. Последнюю жертву на устрашение другим оставляли висеть до следующей казни.

— Фашисты были безжалостны ко всем, даже к детям. Их расстреливали вместе с родителями, а часто и живыми бросали в ямы… — Голос Риты задрожал, спазмы сдавили ей горло, на какое-то время она замолчала. Потом взяла себя в руки и продолжала переводить: — У большинства из них выкачивали кровь для раненых солдат рейха, а потом вводили под кожу или в прямую кишку мочу. Ребенок умирал в страшных муках… — Дальше говорить Рита не могла. Она, обхватив голову руками, ткнулась лицом в колени.

Альфред Лаугалайтис, взглянув на собравшихся, без слов понял, что у этой девушки большое горе. И он сам продолжил рассказ Яна:

— Фашист хотель всех стоять колени. Нет! В Саласпилс биль коммунист. Карлис Фелдманис, Янис Логин, Костятин Стрельчик слушать радио Москва, говориль всем. Много делаль побег. Бежаль лягер Ян и семь латвиеши. Фашист стреляйт, собака искаль. Ян и его товарищ бежаль Рига. Другие латвиеши, шесть, убит. Все дни октобрис Рига биль облав. Много латвиеш фашист забраль Курземе — Курлянд. Копайт земля, оборона делайт. Много стреляйт. Маленький дети, один — четыре года, фашист браль детски дом, триста дети бросаль трюм пароход, ехал море. Фашист разрушайт Рига. — Остановился. Не может сказать то, что хочет. Коснулся плеча Риты: — Лудзу, партулкойет (Пожалуйста, переведите). — Рита подняла голову. Сколько горя, сколько ненависти было на ее лице! Тихо, почти вполголоса стала переводить:

— Фашисты уже разрушили ВЭФ, вагоностроительный завод «Вайрогс», фанерную фабрику, завод резиновых изделий, государственную библиотеку, которой уже более четырехсот лет, многие другие предприятия. Подготовлены к взрыву электростанция, водонапорная башня, портовые сооружения, радиостанция, мосты. На улицах города идет настоящая охота на людей, причем с собаками. Пойманных расстреливают, угоняют в Германию, Курляндию. Товарищи просили Альфреда передать, чтобы мы быстрее шли на помощь. Каждый день гибнут тысячи советских людей, уничтожаются огромные материальные и духовные ценности латышского народа. Надо спешить.

Альфред протянул руки к майору Воронкову:

— Пожалюста, дать нам аутомат. Ми хочу убиват фашист.

Тимофей Егорович поднялся, пожал руку Лаугалайтису и Каулиньшу, поблагодарил их за рассказ. Обращаясь к присутствовавшим снайперам, артиллеристам, сказал:

— Вы слышали, товарищи, что творят фашистские изверги в столице Советской Латвии. Не дадим уйти от расплаты ни одному палачу! Всем, с кем встретитесь, расскажите, как нас ждут в Риге. Гитлеровцы поняли, что им приходит конец. Вот послушайте, что говорится в сообщении Советского информбюро за второе октября. — Воронков развернул газету и зачитал: — «Восточнее Риги на сторону Красной Армии перешла группа солдат 4-го полка 32-й немецкой пехотной дивизии. Перебежчики Стефан Л., Карл Б. и Георг М. рассказали: «Недавно в наш полк приехал командир 50-го армейского корпуса генерал Вегенер и выступил с речью перед солдатами. Генерал Вегенер сказал: «Положение немецких войск в Прибалтике чрезвычайно тяжелое. Никто не может сказать, чем все это кончится. Нам обещали прислать новое оружие, но что это за оружие — мне не известно. Будет ли выполнено это обещание, я сказать вам не могу, так как сам ничего не знаю. Поэтому вы, солдаты, должны быть готовы к самому худшему». Генерал был мрачен и озабочен. Из его слов мы поняли, что Вегенер считает наше положение безнадежным.

Вечером обер-ефрейтор Гельмут Р. в небольшом кругу солдат заявил: «У нас действительно есть тайное оружие, при помощи которого мы можем избежать гибели». Все наперебой стали допытываться у Гельмута, что это за оружие. Он ответил: «Обзаведитесь обыкновенной палкой и белым платком. Это как раз и есть то оружие, которое спасет вам жизнь». На другой день мы группой, численностью в 16 человек, с Гельмутом во главе покинули свою часть и перешли на сторону русских».

Майор свернул газету и положил ее в полевую сумку.

— Побольше бы таких разумных, — произнесла Самсонова, — глядишь, и войне быстрее бы пришел конец.

— «Разумными» фашисты становятся тем быстрее, — ответил Тимофей Егорович, — чем крепче удары по ним. А это зависит от каждого из нас. Отсюда и делайте вывод. — Повернулся к Альфреду и Яну. — Вашу просьбу, товарищи, разрешить идти в бой удовлетворить пока не могу. Надо вам немного сил набраться, вон как отощали. Да и за Советскую власть борются не только винтовкой и автоматом. Нужна и другая работа, которой у коммунистов и всех честных людей Латвии — непочатый край. Сейчас вы пойдете в тыл, а потом партийная организация, местные власти скажут, что вам делать. От души желаю вам успехов. Капитан Кобахидзе, — обратился замполит к командиру дивизиона, — выделите сержанта порасторопней, и пусть он проводит товарищей в политотдел дивизии, пояснит там, что к чему. Ну вот все, друзья. По местам. — И сам тяжелой походкой направился к КП полка.