Следователь и Колдун: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

1

Песочный человек

…Каждый, кто когда-нибудь ездил на поезде по бескрайним просторам Королевства знает, насколько безрадостный в своей однообразности ландшафт может лицезреть случайный пассажир из окна вагона.

Вот тянется бесконечная полоса леса: дубы, ели и сосны утопающие в зарослях колючего кустарника, редкие просеки, полосатые верстовые столбы, похожие на облезлые деревянные надгробья, поваленные зимними бурями стволы да, время от времени, мелькнет одинокая избушка, где коротает свой век лесник или останавливаются зимой охотники. Затем лес внезапно улетает куда-то в хвост поезда и взору открывается еще более безблагодатный пейзаж: низкие пологие холмы, цепочка телеграфных столбов на горизонте, чернеющие с зимы поля да одинокие деревеньки на десять изб, при взгляде на которые хочется хлопнуть стакан водки, подпереть рукой голову и задуматься о нелегких судьбах крестьянства — да как вообще, черт возьми, могут жить в этих местах люди?

Как раз среди таких унылых пейзажей и плелся, натужно пыхтя, знаменитый литерный «А» по маршруту «Нижний Тудым — Столица».

К старому локомотиву в этот раз прицепили целых шесть вагонов: не считая служебного, паровоз тащил три зеленых плацкарта, битком набитых веселыми студентами и неизбывными как древняя таежная тоска бабками с необъятными баулами (бабки вовсю орали на студентов, время от времени предлагая им семечки и картофельный самогон по цене красной икры), два синих купейных, в которых ехал люд поприличнее — фабричные мастера, чиновники и пара хмурых жандармов с погонами старших сержантов, и еще один — глянцево-черный «люкс».

Внутри «люкс» отличался от обычного купе примерно так же, как номер в столичном «Риц» отличается от комнаты на постоялом дворе Малых Кочевряшек: обитые бордовым бархатом стены, ковры на полу, тяжелые темные шторы на окнах, два огромных дивана, шикарный шкаф-купе с зеркальными дверцами, золоченые канделябры на столе и даже граммофон на вычурном столике черного дерева.

Скажем прямо: «люксы» цепляли к литерному «А» нечасто.

В люкс-вагоне ехали трое мужчин, один из которых выглядел как доживший до пенсии, но все еще лихой гусар. Даже не так: словно кто-то взял сотню гусаров и запер в ресторации, где их заставили пить, бить друг другу морды и бегать в кабинеты к путанам, а через месяц выпустили одного — самого стойкого. На «гусаре» был тяжелый меховой плащ, офицерская форма без знаков отличий, фуражка и высокие сапоги, сверкавшие как зеркала в королевском дворце. Комиссар Андреа Пфуй (а это был именно он), зам. шефа Департамента Других Дел Рего Сальери, был как всегда весел, громогласен, слегка пьян и постоянно заводил на граммофоне фокстрот «Парижские ландыши».

Его сосед, вальяжно развалившийся в глубоком бархатном кресле по правую руку от комиссара, являл собой, с одной стороны, полную противоположность Пфую — подтянутый, элегантный, одетый в черный с искрой костюм-тройку, лаковые остроносые туфли с серебряными набойками, белоснежную сорочку и муаровый галстук цвета ночного неба. В руке он лениво вращал черную трость с набалдашником из цельного бриллианта, а его лицо — красивое, с острым подбородком, плавно переходящим в клиновидную мефистофелевскую бородку, не выражало ничего, кроме вселенской скуки. Время от времени он лениво подносил к губам миниатюрную чашечку тончайшего фарфора, делал небольшой глоток и вновь погружался в сонное оцепенение. Ему было то ли двадцать лет, то ли все пятьдесят — тот неопределенный возраст, который выдает любителей алхимических тоников и колдунов-магистров.

И, в то же время, было нечто роднившее этого франтоватого беса с шумным комиссаром, нечто, не бросавшееся в глаза сразу, однако выплывавшее при втором, более внимательном взгляде: солдатская выправка, которую тяжело скрыть даже на смертном одре, движения рук — быстрые и точные, веселые искорки на дне черных как угли глаз и характерные царапины под бриллиантовым набалдашником трости выдающие в обычной, казалось бы, прогулочной палке грозное оружие, чье холодное смертоносное лезвие, до поры до времени, покоилось в импровизированных ножнах, всегда готовое мгновенно покинуть свое обиталище. О да, этот франт был далеко не так прост и все кто был знаком с господином Стефаном Целестой, колдуном-магистром, профессором сопромага и квазиматематики, подтвердили бы это в один голос.

Третий пассажир вагона-«люкс», полноватый коротышка в сером костюме и шляпе-котелке на лысеющей макушке, выглядел на фоне своих соседей мышью, что по глупости забралась в амбар, где устроили драку два матерых дворовых кота: пухлое нервное лицо, нос-картофелина, галстук, похожий на полинявший от стирки носок, поношенный английский плащ цвета болотной тины; словом, Александр Фигаро, старший следователь ДДД, явно не вписывался в общую компанию.

Он, сказать по правде, и чувствовал себя не в своей тарелке: мало того что комиссар Пфуй был его непосредственным начальником (это всегда немного нервировало Фигаро, склонного действовать согласно старой солдатской поговорке, по которой место подчиненного — подальше от начальства и поближе к кухне), так еще и господин Целеста, время от времени бросавший на следователя хитрые взгляды, никак не способствовал успокоению души. В свое время Фигаро сдал Целесте сопромаг лишь с третьего раза и то лишь потому, что последний перебывал на тот момент в хорошем расположении духа. У магистра, к тому же, была своеобразная манера преподавания, и следователь содрогался каждый раз, когда вспоминал о своих практических занятиях в Академии ДДД при Университете Других Наук.

— Все, баста! — воскликнул комиссар Пфуй, когда за окнами вагона мелькнули перила короткого каменного мостика. — Теперь — прямо, без остановок, и через сутки — Столица. Кстати, господа, вечереет.

— Не значит ли это, мой любезный друг, что вы предлагаете опять нажраться аки свиньи? — магистр, снисходительно усмехаясь, достал из ящика стола коробку сигар и пепельницу.

— Вот еще! — возмутился Пфуй. — Что значит, «предлагаю»?! Я требую, черт возьми! У меня от этих вагонов скоро случится приступ железнодорожной горячки. К тому же, полагаю, пришло время рассказать Фигаро, зачем мы вытащили его из этого… как его… Тудыма.

— Да-да, комиссар, уж будьте любезны. — Следователь оторвался от газеты, которую читал уже больше часа и встал, разминая затекшие ноги. — Я, знаете ли, не поклонник Столицы. Мне в ней муторно.

— Стефан, — кивнул комиссар, — обеспечьте приватность, мон шер.

Целеста чуть качнул тростью, и воздух в вагоне разом остыл градусов на десять. По оконным стеклам зазмеились кружева инея, а Фигаро почувствовал довольно сильный эфирный «хлопок» — магистр заблокировал вагон от эфирного сканирования, попутно накладывая заклятье акустической «заглушки». К тому же следователь был уверен, что Целеста немедленно отследит любую попытку колдовского вторжения, причем предполагаемому шпиону в этом случае страсть как не поздоровится.

— Отлично! — комиссар хлопнул в ладоши. — Итак, Фигаро, позволь нам поведать тебе ужасающую историю, частью которой ты скоро станешь!

— Хорошее начало. — Следователь подошел к холодильному шкафу и принялся доставать из него жестянки с паштетом, соленые помидоры и остатки курицы. — Мне прямо сейчас выпрыгнуть в окно?

— Зачем же сейчас? — Целеста весело поднял бровь. — Это вы всегда успеете.

— Ну, нет, — Фигаро захлопнул шкаф и занялся поисками вчерашнего батона. — Вот расскажет мне сейчас комиссар историю, а она секретная. Подписка, контроль, все дела… Потом не убежишь. И почему, дьявол забери, именно я? У вас что, мало следователей с красными дипломами и медалями? Я троечник. Провинциальный полевой работник.

— Ага, — магистр улыбнулся, — троечник. Не так давно снявший проклятье с будущей супруги короля.

— Ха! Так то вышло случайно…

— Случай, мой дражайший ученик, — Целеста усмехнулся, — это дверь без таблички, которую мы пока что не открыли. И, в любом случае, я скорее пойду в разведку с тем, кто слывет счастливчиком, нежели с тем, кого поносят как неудачника.

— Но у меня, действительно, очень мало талантов…

— Нет, — отрезал магистр, — вы просто настолько глупы, что не отдаете себе о них отчета. Однако же… У вас это что, паштет? Откройте и мне банку, будьте так любезны… Спасибо.

— Ладно, — комиссар, отдуваясь, достал из-под кресла початую бутылку коньяка, — на самом деле мой выбор пал на тебя не только лишь из-за твоих талантов. Как по мне, так ты, Фигаро, — жуткий лентяй, которого я бы и на версту не подпустил к учебникам по метафизике. Тут дело в другом: на всем белом свете есть только пять человек, которым я доверяю и лишь три человека, которым я доверяю безоговорочно. Ты входишь в эту тройку, и только тебя можно сейчас использовать в нашем деле не привлекая внимания. К тому же у тебя есть одно потрясающее качество, которое я лично весьма ценю — ты не тщеславен. В наши дни такое встречается реже, чем девственницы в выпуске Института благородных девиц.

— О… — Фигаро, против воли, покраснел, — я, конечно, благодарю вас, комиссар за теплые слова и все такое… Однако же я слишком хорошо вас знаю: дальше вы расскажете что мне нужно голым прыгнуть в доменную печь или врезать по морде Демону-Сублиматору. Так что, прошу вас, не тяните.

Пфуй улыбнулся, но улыбка тут же сошла с его лица. Он тяжело вздохнул, разлил коньяк по бокалам, намазал паштет на батон и, наконец, сказал: