Война в XXI веке: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Частные военные компании появились благодаря продолжающемуся кризису традиционного проекта государства. Как отмечает Б.Н. Кашников, государство, утрачивая своё исключительное право на насилие, «усиливается как элитарное государство новой номенклатуры, но слабеет как эгалитарное государство демократических ценностей»[387]. Экономические игроки наступают на сферу политического, что может в конечном счёте привести к поражению демократии, интересы которой в настоящий момент частные военные компании защищают. Но превратились ли бизнес-структуры в законных агентов войны и обладают ли ЧВК легитимными основаниями вступать в войну? А кроме того, существуют ли нормы ведения войны, которые обязаны соблюдать частные военные контрактники, номинально ответственные только перед своим руководством?

Эти вопросы требуют постоянного обсуждения. Очевидна проблема, связанная с едва ли не парадоксальным положением, в котором находятся ЧВК. Современное понимание вооружённых сил и задач, которые они решают, как мы уже многократно говорили, сводится к определению их роли как сдерживающей силы, предотвращающей эскалацию вооружённых конфликтов или содействующей их скорейшему завершению. ЧВК по сути своей явно не соответствуют такому определению, будучи экономически зависимыми от войны. Эти компании создаются, чтобы участвовать в конфликтах и тем самым зарабатывать деньги, что делает скорейшее завершение войны невыгодным для них. Руководители ЧВК, как правило, имеют связи с представителями политического руководства государств и специальных служб, что позволяет им оказывать влияние на принятие решения о проведении военной кампании, её сроках и содержании. Очевидно, что ЧВК в настоящее время не обладают необходимой субъектностью и легитимностью, чтобы открыто обосновать моральное право инициировать применение военной силы. Однако доля частных контрактников среди участников современных конфликтов неизменно растёт. В 2011 г. специалистами Исследовательского центра Конгресса США был подготовлен отчёт «Контрактники Министерства обороны в Афганистане и Ираке: общие данные и анализ», согласно которому в 2000-х годах доля частных военных контрактников среди всех войск, принимавших участие в операциях Соединённых Штатов в Ираке и Афганистане, колебалась в пределах от 10 до 20 %[388]. Иными словами, каждый пятый комбатант не был солдатом в классическом смысле этого слова, т. е. бойцом регулярной армии. Во многом в постгероическую эпоху это выгодно государству, не способному отказаться от насильственного способа решения конфликтов. Вместе с тем это заставляет задуматься, не столкнёмся ли в ближайшем будущем с ситуациями, когда ЧВК будут не просто присоединяться к военным кампаниям государств, но начнут сами инициировать их.

Кроме того, настоящую проблему составляет моральная оценка членов ЧВК. Военные фирмы – это экономические агенты, нацеленные на максимизацию прибыли, поэтому нередки случаи, когда они халатно относятся к возложенным на них обязанностям, а также не разделяют те ценности, которые пытается защитить при помощи силы нанявшее их государство. Сотрудники ЧВК, благодаря своему размытому статусу, оказываются наделёнными большей свободой, нежели члены регулярных сил. Подобное положение позволяет им менее требовательно относиться к исполнению принципов нормативной теории войны, нарушая её предписания.

Примечательным является пример, который приводит П.В. Сингер в статье «Этика средств уничтожения: почему так трудно говорить о морали, когда речь идёт о новых военных технологиях»[389]. Сотрудники одной из частных военных компаний были причастны к преступлениям в тюрьме г. Абу-Грейб, однако в то время как служащие регулярных частей были преданы суду и понесли наказание, члены ЧВК не были призваны к ответственности. При этом всё же стоит отметить и факты добросовестного и доблестного поведения сотрудников некоторых компаний на полях сражений Ирака и Афганистана[390].

Любое лицо, принимающее непосредственное участие в вооружённом конфликте, должно быть наказуемо за нарушение норм права и этики. Это касается и тех, кто становится военным лишь на время, заключая контракт с ЧВК, а затем возвращается к обычной, мирной жизни. Человек, взявший на себя обязательства и риски, связанные с военной профессией, должен подчиняться тем же моральным нормам ведения войны, что и солдат регулярной армии, и не может восприниматься как гражданское лицо. Как говорит об этом Эдвард Барретт из Военно-морской академии США, «эти гражданские лица ослабили свой онтологический статус, будучи вовлечёнными в деятельность организации, занятой агрессивной деятельностью, и, вероятно, они могут быть подвергнуты нападению даже в неслужебное время»[391]. Статус частного контрактника должен быть приравнен к статусу комбатанта со всеми связанными с этим преференциями и обязательствами. В противном случае теории справедливой войны пришлось бы признать возможность двойного прочтения своих положений, особенно важного принципа различения.

Кибервойна

Помимо трансформаций, которые происходят с политическими процессами, непосредственное влияние на характер войны оказывает и постоянная модернизация технических средств. Речь здесь идёт не только о совершенствовании средств уничтожения или обороны. Одно из наиболее революционных изменений самой сути военных конфликтов связано с появлением нового пространства ведения войны. В своё время настоящим прорывом было открытие для сражений моря, а затем через несколько веков и даже тысячелетий подчинёнными оказались подводный мир и воздух, и вот на рубеже XX и XXI столетий государства обнаружили для себя новую область борьбы. Стремительное развитие цифровых технологий, сопровождающих современного человека повсеместно, изменило привычный образ жизни простых людей и, естественно, не могло не оказать влияния на международные отношения. Информационные технологии предоставляют возможность коммуникации совершенного нового уровня, также помимо этого на них возлагается функция упорядочивания и хранения данных. Несмотря на то что само понятие информации всё ещё представляет отдельную исследовательскую проблему, столкновения в информационном мире уже оказываются реальными, во всяком случае, мы сталкиваемся с сообщениями о кибератаках и попытках их отражения. Человек, таким образом, открыл для себя пятую сферу войны – киберпространство. И пусть пока что кибервойска применяются для решения конкретных тактических задач, вполне возможно, их стратегическое использование в самом ближайшем будущем будет расширяться.

Кибревойна пока остаётся теоретически малоосмысленным явлением. СМИ периодически публикуют сообщения об угрозах, исходящих от военных хакеров из России, Китая или Северной Кореи, объявляя кибератаки даже большей опасностью, нежели террористические акты[392]. Заметим, что само понятие кибервойны было введено в словарь социальной философии и этики войны в 1990-е годы. Одними из первых его использовали Джон Арквилла и Дональд Ронфельдт в статье 1993 г. «Кибервойна приближается!»[393] и затем в книге «Сети и сетевые войны: будущее террора, преступности и воинственности»[394]. С тех пор литература по кибервойнам, и в частности по моральным проблемам, связанным с ними, сильно обогатилась, но среди прочих работ стоит отметить книгу Ричарда А. Кларка и Роберта Кнаке «Кибервойна: ближайшая угроза национальной безопасности и что с этим делать»[395], а также «Таллинское руководство по международному праву по отношению к кибервойнам»[396].

Развитие информационных технологий сопряжено с необходимостью решения ряда этических вопросов, таких, как проблема безопасности персональных данных и в целом защиты собственности и приватности личной жизни. Поскольку изучение данных вопросов должно стать темой отдельного исследования, следует остановиться только на проблеме кибервойны, поставившей совершенно новые политические и моральные вопросы. Если обратиться к вводной статье Б.Дж. Стравсера, приглашённого редактора специального выпуска «Журнала военной этики», посвящённого теме кибервойны[397], можно определить основные проблемы, которые военные действия в цифровой среде ставят перед этикой войны: какие нравственные принципы должны быть применены для определения статуса кибероружия, способного атаковать компьютерную систему, находящуюся на противоположном конце мира? можно ли признать подобную атаку равнозначной обычному физическому нападению на живую силу противника или следует говорить о подобной акции как о факте шпионажа? оказывается ли ущерб, нанесённый кибератакой, достаточным, чтобы считаться веской причиной войны? как влияет на характер конфликта размытие статуса врага, которого зачастую почти невозможно идентифицировать?[398]

Безусловно, это всего лишь вводные положения, указывающие на целый комплекс проблем, связанных с борьбой в виртуальном пространстве, однако их анализ позволяет получить представление о возможности применения теории справедливой войны к кибервойне. Так, очевидно, что использование теории справедливой войны для оценки конфликтов в цифровом мире должно учитывать специфику пространства, в котором ведётся борьба. В результате принцип правого дела в контексте кибервойны приобретает новые трактовки. Так, Эдвард Т. Барретт из Военно-морской академии США обращается к проблеме легитимации начала войны по совокупности множества причин[399]. Поскольку кибератаки, как правило, представляют собой точечные удары, необходимо определить, могут ли они по отдельности или в своей совокупности санкционировать объявление войны.

В принципе можно выделить несколько характерных направлений кибервойны. Полезным представляется разделение на кибершпионаж, т. е. сбор информации без причинения вреда программному обеспечению противника, и кибератаки, подразумевающие собой выведение из строя или полное уничтожение информационных сил врага. Кибершпионаж состоит обычно в попытках заполучить секретные сведения, связанные с национальной безопасностью или экономическими тайнами, раскрытие которых подрывает инфраструктуру государства. Соответственно, в контексте принципа правого дела должен быть поставлен вопрос о том, может ли множество актов шпионажа, каждое из которых, не было бы достаточно веской причиной применения силы, оправдать вступление в войну? Кибератаки, в свою очередь, нацелены на выведение из строя компьютерных систем противника. Такая атака может уничтожить не только программное обеспечение и сорвать работу каналов коммуникации, но и разрушить сами компьютерные системы, т. е. речь идёт о фактически физическом нападении на материальные объекты. В данном случае также встаёт вопрос о признании фактов нанесения ущерба собственности в качестве веского основания для справедливой войны. Кроме того, как замечает Барретт, известную проблему представляют упреждающие действия в IT-среде, которые, как и в обычных войнах подаются как действия по самообороне. Поскольку применение вредоносного программного обеспечения или так называемых логических бомб всё же относится к оружию несмертельного действия (non-lethal weapon), вызывает сомнения допустимость ответа на агрессию в киберсреде при помощи конвенционального оружия. Как замечает Брайан Оренд, в этих обстоятельствах «кибератаки не могут послужить оправданием чему-либо более значительному, чем соответствующий киберответ»[400]. Угроза использования кибероружия именно для убийства пока что остаётся скорее потенциальной, поэтому Барретт сравнивает средства киберборьбы с ядерным оружием, указывая на тот факт, что само по себе «обладание ядерным оружием никогда не рассматривалось как casus belli»[401].

Итак, агрессивные действия в киберсреде сложно признать достаточным основанием для вооружённого ответа. Однако если кибершпионаж, подрывающий силы неприятеля, проводится в рамках общего военного наступления, он может дать дополнительные основания для обращения к военной силе и вооружённый ответ на совокупность агрессивных действий будет допустимой мерой. Кибершпионаж, таким образом, удовлетворяет требованиям принципа множественности причин Н. Фоушина и может рассматриваться в качестве одной из ряда веских причин, санкционирующих войну. Тем не менее сам по себе такой вид шпионажа, видимо, ничем не отличается от прочих видов разведывательной деятельности, которая ведётся в отношении любого государства постоянно и всё же не приводит к развязыванию войн, и представляет собой лишь одно из рутинных средств внешней политики государств.

Кибератаки, результатом которых оказывается лишь выведение из строя компьютерных сетей, важных для поддержания обороноспособности страны, могут рассматриваться аналогично предыдущему случаю в качестве одной из причин, складывающихся в совокупность основательных причин войны. Однако кибератака может завершиться повреждением аппаратов поддержания жизни, например, в госпитале, или спровоцировать аварию на особо опасном объекте (атомная электростанция, гидротехнические сооружения). В этих случаях атака приведёт к летальному исходу, к физическому уничтожению сил противника. Очевидно, что подобное нападение соответствует требованиям правого дела и может быть весомым основанием для войны при удовлетворении всех прочих принципов jus ad bellum. Таким образом, с точки зрения этики определяющей категорией становится результат кибератаки, а не её непосредственное содержание или продолжительность.

Упреждающая киберактивность близка к кибершпионажу, а следовательно, и оценка подобной активности с точки зрения нормативной теории близка к оценке случая киберразведки. Сама по себе разведывательная деятельность в киберсреде не может трактоваться как акт, санкционирующий ответное нападение. Но упреждающая или превентивная IT-деятельность может парализовать функционирование узлов, сбой в работе которых приводит к катастрофическим последствиям и потерям в живой силе. Таким образом, борьба с упреждающей самообороной в киберпространстве может рассматриваться в качестве действительно правого дела.

Особенный характер кибервойны заставляет большинство учёных поднять вопрос о проблеме атрибуции (attribution problem) в этом виде конфликта. Кристофер Дж. Эберле в статье «Справедливая война и кибервойна» следующим образом описывает проблему атрибуции: «Когда танки катятся через границу, обычно это в равной степени понятно, что они сделали это и чьи это танки… Кибератака может проходить через множество серверов во множестве стран, и власти этих стран, подвергшихся интервенции, могут не суметь или не пожелать помочь определить исходный источник атаки, и поэтому даже технологически продвинутая жертва может оказаться не в состоянии достоверно опознать виновника нападения»[402]. И хотя история традиционной войны знает примеры внезапных нападений, силы, участвующие в них, обычно становятся опознанными после того, как удар нанесён.

Проблема может быть сведена к исключительно технической задаче определения того, как по данным IP и логам интернет-провайдеров вычислить изначальную точку распространения вредоносного программного обеспечения. При этом с точки зрения этики характер затруднения не меняется. Действительно, совершенствование информационных технологий ведёт к тому, что атаки через компьютерные сети производятся скрыто и молниеносно, а возможный их итог в виде физического уничтожения инфраструктуры делает чрезвычайно затруднительным идентификацию атакующего лица.

Согласно интерпретации принципа различения Майклом Уолцером, в подобной ситуации, когда нельзя наверняка и однозначно идентифицировать врага, единственным возможным решением для жертвы атаки оказалось бы признание своего поражения[403]. С этим мнением соглашается и К.Дж. Эберле, который предполагает, что хотя государство, подвергшееся атаке, не имеет возможности отследить агрессора, что влияет некоторым образом на его действия, оно всё же вряд ли согласится с необходимостью отказа от борьбы. По его мнению, жертва кибератаки, вероятнее всего, будет стремиться нанести удар по её источнику. Невозможность точного определения источника агрессии делает затруднительной апелляцию к принципу правого дела. Как мы уже сказали, не удовлетворяется и принцип различения, коль скоро нет очевидного понимания той группы, которая совершила нападение. Однако, как замечает К. Дж. Эберле, требования теории справедливой войны жёстки, но однозначны: «…если мы подверглись несправедливой кибератаке и не можем наверняка связать её с конкретным правонарушителем, нам всё же нравственно запрещено отвечать, нападая на подозреваемый источник атаки»[404]. Мы можем отвечать только на действия тех агрессоров, чья вина очевидно доказана, в прочих случаях, когда технически идентифицировать врага не представляется возможным, наше стремление дать отпор блокируется. Государство, таким образом, оказывается в тяжёлой ситуации, когда, с одной стороны, оно не имеет легитимного права нанести ответный удар, с другой стороны, оно не может удержаться от какого бы то ни было ответа – во всяком случае, от публичного объявления обвинения какого-то государства или группы в агрессии.

Нередко в кибератаке оказываются задействованными ресурсы третьего государства, хотя само по себе это государство не участвует в атаке и не подвергается нападению. Более того, владельцы компьютеров в этой третьей стране могут и не знать о происходящем. Однако как полагает Рендел Р. Диперт из Университета штата Нью-Йорк в Буффало, в подобном случае киберресурсы третьего государства оказываются «этически легитимной целью, если это государство виновно в неаккуратности, повлекшей за собой возможность использования этих ресурсов для атаки одного государства на другое»[405]. Подобное действие легитимируется только при условии выполнения требования крайнего средства. То есть до того, как оказать воздействие или использовать ресурсы третьего государства, необходимо провести переговоры и выдвинуть ему требования по предотвращению угроз в будущем или компенсации ущерба. Третьему государству может быть предложена техническая помощь для предотвращения атак в будущем или в развёртывании системы киберзащиты.

Этим не исчерпываются затруднения, вызванные невозможностью точного определения источника кибератаки. Так, Р.Р. Диперт считает, что проблема атрибутивности, помимо того, что сопряжена с трудностью нанесения контрудара в случае кибератаки, служит «препятствием всякой политике сдерживания кибервойны»[406]. В случае размытости самого понятия врага оказываются недействующими не только основные категории теории справедливой войны, но и принцип талиона, к которому восходит часть из этих норм. Если невозможно реализовать политику сдерживания посредством применения простейшего принципа «зуб за зуб», то, вероятнее всего, обернутся провалом и более сложные меры.

Кибервойна нередко оказывается асимметричной, что осложняет реализацию принципа легитимной власти. Атаку на компьютерную систему государства может осуществить частное лицо, которое не состоит на службе другого государства или не принадлежит к какой-либо организации. Э.Т. Барретт рассматривает подобную акцию как явно несправедливую. Впрочем, здесь можно принять во внимание концепцию двух теорий справедливой войны Николаса Фоушина, которая как раз предполагает освобождение иррегулярной стороны от прохождения верификации на соответствие требованиям принципа легитимной власти. В наиболее радикальной своей форме проблема асимметрии проявляет себя в случае, когда не запланированную специально атаку проводит искусственный интеллект в результате сбоя в его работе. Этот аспект кибервойны создаёт затруднения не только для военной этики, но и военного права.

Кибероперации подлежат также и рассмотрению относительно принципов jus in bello (пропорциональности и различения), а также военной необходимости. Наиболее активная дискуссия ведётся, естественно, по второму, важнейшему принципу jus in bello. Несмотря на появляющиеся сообщения о создании абсолютно автономных специализированных сетей, разработанных специально для армии, военные и гражданские сети до сих пор плотно связаны между собой, поэтому проведение различия между легитимными (военными) и нелегитимными целями в кибервойне крайне затруднено и случаи атаки на гражданские сети, очевидно, будут происходить регулярно. Как утверждает Э.Т. Барретт, наше понимание того, как распространяется информация по компьютерным сетям всё ещё ограничено, кибератака может привести к поражению значительного сегмента сети, парализовать работу компьютерной системы целой страны или континента. В настоящее время наше знание о силе и последствиях применения кибероружия условно может быть сопоставлено с представлениями о силе ядерного оружия в момент атаки на Хиросиму и Нагасаки, которые были весьма ограниченными. Сама киберсреда создаётся человеком, что означает наличие в ней ряда ошибок, влияющих на точность кибератак. А значит, последствия кибератаки не всегда поддаются прогнозированию. В свою очередь, обычное оружие, несмотря на степень его развития, в настоящее время оказывает поражающее действие на относительно ограниченное количество людей или район их нахождения[407]. Точность же кибератак продолжает совершенствоваться, а само нацеливание будет проводиться с гораздо большей аккуратностью, нежели этого можно добиться при ударе оружием массового поражения, поэтому в перспективе можно ожидать снижения потерь среди гражданского населения.

Многое в этом разделе было сказано о кибератаках и кибервойне в сослагательном наклонении. Это связано с тем, что у нас очень мало достоверной информации об этом виде войны. Обычно, когда говорят о наиболее значительных акциях кибервойны, называют масштабную операцию по кибершпионажу со стороны Агентства национальной безопасности США, направленную против организаций ЕС, затем кибератаки посредством распространения вируса Stuxnet, обнаруженного в 2010 г., а также нападение на компьютерные системы Эстонии весной 2007 г. Так, по сообщениям журналистов, АНБ занималось слежкой за гражданами ЕС, в том числе и политиками, часто в сотрудничестве с местными спецслужбами и телекоммуникационными компаниями. Вирус Stuxnet представлял собой червя, который использовался для поражения систем управления промышленных объектов. В результате атаки пострадали ядерные объекты в Иране – были выведены из строя ядерные центрифуги на атомных электростанциях, т. е. была физически разрушена инфраструктура. В апреле 2007 г. в Эстонии состоялся перенос монумента Павшим во Второй мировой войне. На фоне этого события прошла серия массовых акций, а правительственные и частные сети страны подверглись DDoS-атакам. В какой-то момент перестали работать правительственные сайты, на которых, в частности, комментировались протесты.

Если сконцентрироваться именно на анализе кибератак, т. е. двух последних кейсах, то можно сделать несколько обобщений, раскрывающих сущность наступательного кибероружия, и обозначить проблемы, связанные с вопросами этики в данной сфере. Если допустить, что нападения были санкционированы заинтересованными в этом политическими структурами, то мы в этих примерах сталкиваемся с агрессией без объявления войны. Однако до сих пор точно не известны лица или организации, принимавшие решения о проведении атак и реализовавшие их. В любом случае, скрытность, с которой были проведены нападения, свидетельствует в пользу дискриминации принципа легитимной власти. Следовательно, дать им какое-то моральное обоснование сложно, если не невозможно. В обоих случаях не выполняются требования принципа правого дела и принципа добрых намерений. Ни Эстония, ни Иран, который, вероятно, был конечной целью распространения Stuxnet, не вели себя агрессивно и не представляли собой достаточно серьёзную военную угрозу. Эти атаки, во всяком случае акция против Эстонии, могли быть стремлением отомстить за попранную честь и ответить на несправедливость или же заявить о силе атакующих. Однако подобная мотивация сама по себе не признаётся в теории справедливой войны в качестве веского основания для силового решения проблемы. Принцип крайнего средства также был нарушен, поскольку атаки были проведены без предъявления публичных обвинений, проведения переговоров или выставления дипломатических нот. Принципы пропорциональности и вероятности успеха можно считать реализованными, поскольку атаки были чувствительны для Эстонии и Ирана, значит, полученные выгоды явно превысили затраты на проведение кампаний. Тем не менее соответствие требованиям только этих двух принципов не может свидетельствовать в пользу справедливости всей военной кампании.

Приведённые примеры кибератак соответствуют требованиям лишь двух из шести принципов jus ad bellum. Что же касается jus in bello, то, вероятнее всего, принцип пропорциональности был удовлетворён и применённые в ходе атак средства не оказали чрезмерно разрушительного эффекта, по крайней мере не было заявлено о человеческих жертвах. В то же время в обоих случаях явно был игнорирован принцип различения. В атаке на Эстонию пострадали не только сети правительственных организаций, но и системы частных предпринимателей, не имеющих отношения к национальным вооружённым силам. Аналогичная ситуация была и в случае с вирусом Stuxnet. Атаки не были нацелены исключительно на военные цели. Скорее всего, нападавшие намеренно стремились повредить как можно большее число систем, в том числе и частных, с тем, чтобы замаскировать атаку. Или они в принципе не могли быть проведены нацелено. Хотя на этот счёт существует и противоположное мнение. Так, Райан Дженкис из Колорадского университета в Боулдере полагает, что пример Stuxnet убеждает в том, что «кибероружие может способствовать сокращению побочного ущерба»[408]. По мнению Р. Дженкиса программа действовала довольно мягко, поражая лишь определённые компьютеры, т. е. была хорошо нацелена. При этом невозможно отрицать факт поражения и частных компьютеров, находившихся в собственности тех людей, которых признали бы в обычных условиях некомбатантами и распространили бы на них одно из основных требований запрета нападения на мирных граждан.

Акты, подобные атакам на Эстонию и распространению вируса Stuxnet, не могут быть признаны справедливыми и обоснованными с точки зрения теории справедливой войны в том её виде, в котором она существует сейчас. Если и можно представить себе операцию, отвечающую требованиям jus in bello, то соответствия jus ad bellum в контексте кибервойны добиться трудно. Кибератака, очевидно, имеет смысл, пока хранятся в тайне составляющие кода, используемого для нападения. Как указывают многие исследователи, кибероружие лишено физического воплощения[409], следовательно, попадание программы, предназначенной для атаки или обороны, в открытый доступ будет означать разрушение этого оружия. Таким образом, кибератака всегда должна проводиться скрытно, без публичного заявления о нападении и предварительных переговоров. Как замечает Дж. Арквилла, подобные условия, а также риски эскалации более масштабного конфликта, вызванные кибератаками, заставляют с осторожностью относиться к кибервойне[410], несмотря на кажущуюся её мягкость и на все возможные выгоды. Тем не менее борьба в цифровой сфере уже стала реальностью, новой формой межгосударственных столкновений. В связи с этим одна из важнейших задач, стоящих перед философами и политическими мыслителями, заключается в адаптации нормативной теории к меняющимся условиям и новым формам конфликтов.

Рассмотренные выше проблемы представляют собой лишь пример возможности приложения теории справедливой войны к конфликтам современности и анализа предложенных решений и возникающих проблем. Принимая во внимание разнообразие форм вооружённых конфликтов в настоящее время, мы должны отметить, что теоретикам справедливой войны ещё предстоит изучить и охарактеризовать каждый из них. Помимо всего прочего, одна из основных задач, стоящих перед приверженцами концепции справедливой войны, заключается в теоретическом осмыслении меняющейся политической сферы и выработке в случае необходимости новых принципов, ограничивающих вооружённое насилие.

Разрушение поствестфальского государства уже началось. Исследование того, исчезнет ли оно совсем, раздробившись на мелкие обособленные группы, или продолжит своё существование в некой другой форме, а также каковы будут последствия подобной политической трансформации – отдельная проблема, рассмотрение которой выходит за рамки настоящей публикации. Развитие техники также продолжается непрерывно, что, бесспорно, приведёт к разработке новых видов вооружения, и, поскольку техника и война всегда были диалектически связаны, стоит ожидать неизбежного появления новых типов конфликтов или способов ведения борьбы.

В своей совокупности все эти факторы способствуют, очевидно, эскалации вооруженных конфликтов и делают войну областью предельно сложной для однозначного определения. Сейчас мы пребываем в ситуации, когда традиционные средства сохранения мира и «способы оберегания и ограничения войны» (К. Шмитт) устарели. Нам требуется либо реставрировать их и адаптировать к условиям времени, либо выработать новую систему сдерживания. До того, как эта задача будет решена (если только её решение возможно), значительным будет оставаться спрос на насилие со стороны не только государств, но и новых политических акторов – экономических сообществ и негосударственных субъектов.

Роботизация войны

В настоящее время автономные боевые системы и беспилотные летательные аппараты, в частности, воспринимаются как новейшее средство ведения войны. Однако в действительности они имеют достаточно продолжительную историю применения. Боевые средства, которые могут двигаться и наносить удары без непосредственного участия человека, появились как минимум столетие назад. Но всё это были различные виды оружия, не отличавшиеся разнообразием в своих функциях. Например, это могла быть бомба, привязанная к воздушному шару, летающая или плавающая торпеда, самонаводящаяся ракета. Их запуск контролировался человеком, после чего они действовали единственным возможным образом. Дроны в современном смысле слова, как автономные боевые системы, выполняющие сразу множество функций, стали разрабатываться в 1970-1980-е годы. Это были машины, которые могли сами контролировать свой полёт, собирать данные, передавать их в режиме реального времени и вести телетрансляцию. Именно это стало новым словом в военной технике.

[387] Там же. С. 70.

[388] Schwartz М., Swain J. Department of Defense Contractors in Afghanistan and Iraq: Background and Analysis. Washington: Congressional Research Service, 2011. <http://www.fas.org/sgp/crs/natsec/R40764.pdf>.

[389] Singer Р. W. The Ethics of Killer Applications… P. 304.

[390] Подробнее см.: Коновалов И.П., Валецкий О.В. Указ. соч. С. 45–47.

[391] Barrett Е. Т. Warfare in a New Domain: The Ethics of Military Cyber-Operations // Journal of Military Ethics. 2013. Vol. 12. No. 1. P. 12.

[392] Dilanian К. Cyber-Attacks a Bigger Threat than Al Qaeda, Officials Say // Los Angeles Times. 2013. 12 March.

[393] Arquilla J., Ronfeldt D. Cyberwar Is Coming! // Comparative Strategy. 1993. Vol. 12. No. 2. P. 141–165.

[394] Arquilla J., Ronfeldt D. Networks and Netwars: The Future of Terror, Crime, and Militancy. Santa Monica, CA: RAND Corporation, 2001.

[395] Clarke R.A., Knake R. Cyber War: The Next Threat to National Security and What to Do About It. N.Y.: HarperCollins, 2010.

[396] The Tallinn Manual on the International Law Applicable to Cyber Warfare / gen. ed. M.N. Schmitt. Cambridge University Press, 2013.

[397] Strawser B.J. Guest Editor’s Column // Journal of Military Ethics. 2013. Vol. 12. No. 1.

[398] Ibid.

[399] Barrett Е.Т. Warfare in a New Domain: The Ethics of Military Cyber-Operations. N.Y.: Continuum, 2007. P. 4–17. О множественности причин (multiple reasons) как справедливом основании войны пишет Николас Фоушин. Согласно Фоушину, возможно представить ситуации, когда военное нападение становится обоснованным не в силу отдельной причины, а по совокупности обстоятельств, каждое из которых не могло бы дать справедливую причину войне, но которые легитимируют её в сумме своей. Так, оправданным становится вторжение в Ирак в 2003 г. Fotion N. War and Ethics: A New Just War Theory // Journal of Military Ethics. 2013. Vol. 12. No. 1. P. 75.

[400] Orend B. Fog in the Fifth Dimension: The Ethics of Cyber-War // The Ethics of Information Warfare / ed. by L. Floridi, M. Taddeo. N.Y.: Springer, 2014. P. 14.

[401] Barrett E.T. Op. cit. P. 6.

[402] Eberle C.J. Just War and Cyberwar // Journal of Military Ethics. 2013. Vol. 12. No. 1. P. 56.

[403] Walzer М. Just and Unjust Wars… P. 187.

[404] Eberle C.J. Op. cit. P. 57.

[405] Dipert R. R. Other-than-Internet (OTI) Cyberwarfare //Journal of Military Ethics. 2013. Vol. 12. No. 1. P. 39.

[406] Ibid. P. 38.

[407] Barrett Е.Т. Op. cit. Р. 10.

[408] Jenkins R. Is Stuxnet Physical? Does it Matter? // Journal of Military Ethics. 2013. Vol. 12. No. 1. P. 74.

[409] Ibid. Р. 69.

[410] Arquilla J. Twenty Years of Cyberwar // Journal of Military Ethics. 2013. Vol. 12. No. 1. P. 82.