Повисла долгая и пустая тишина.
— Флейта Пана, — произнес наконец Саммертон. — Сиринга.
Мортби кивнул: Телиставва — как и его давно почивший земной родственник — был музыкантом. Мелькнувшая в голове ниточка мысли порвалась, стоило ухватиться за нее чересчур живо: что-то связанное с озером, камышом, смехом Телиставвы и его игрой на флейте… Но мысль ушла, и Мортби, как ни старался, вспомнить не мог.
— Я бы выпила, — внезапно сказала Жюн. — Как насчет вас, народ?
— Рюмку, не больше, — ответил Саммертон. — Потом я иду спать.
— На ночь выставим караул, — решил Мортби.
Саммертон кивнул:
— Хорошо. Первая вахта — твоя. Беготня по лесу вымотала меня, нужно отдохнуть. Ноги болят — сил нет.
Мортби нахмурился. Рейнман вчера, перед тем как исчезнуть, тоже жаловался на боль в ногах. Есть ли тут связь? Мортби поспешно прогнал мысль: придавать значение столь распространенному среди людей недугу — верх глупости.
— Разбужу тебя примерно в час, — сказал он Саммертону.
Жюн тем временем смешала ему напиток.
— Будем, — сказал Мортби, поднося к губам прозрачную питьевую емкость.
Жюн задумчиво отпила из своей.
— У меня такое чувство, — сказала она, — что ты не все нам рассказал. Что ты видел у озера?
— Даже если и видел, то не запомнил. Насколько я могу судить, София бросилась в озеро и утонула.
— Она была отличной пловчихой. Могла запросто переплыть озеро и присоединиться к Телиставве на том берегу. Ты ведь не знаешь наверняка, правда?
— Нет знаю! Если бы ты видела Телиставву в лицо, то поняла бы, что ошибаешься.
Жюн взболтала содержимое емкости.
— Ну, не знаю… По-моему, он даже симпатичный.
Мортби посмотрел на нее с отвращением. В этот момент Саммертон с Анитой вышли на улицу, и палатка осталась в полном распоряжении Мортби и Жюн. Наконец он сказал:
— По-моему, ты перегибаешь палку.
— Правда? Вряд ли. Сатиры всегда казались мне интригующими. Я бы не стала убегать.
Глядя на улыбку, что играла на тонких и в то же время чувственных губах Жюн, можно было подумать, что она шутит. Впрочем, Мортби так не казалось.
— Ты поэтому вызвалась добровольцем в экспедицию? — спросил он.
— Отчасти. Еще из-за тебя. Уверена, ты об этом догадался.
— Ты довольно красноречиво дала мне это понять. Но почему тебя влечет ко мне?
Жюн отпила еще глоточек.
— Не знаю. Может, из-за того, как ты порой улыбаешься, а может, из-за того, что носишь волосы на пробор. Разве можно знать, за что нравится человек? Думаю, если ты изгонишь своего пуританина, то с тобой будет очень даже весело.
— А может, и в тебе сидит пуританка? — парировал Мортби. — Почему ты до сих пор не замужем? Тебе самое меньшее двадцать шесть, и, я уверен, в женихах отбоя не было.
— Мне двадцать семь, и женихов была туча. Однако я уже сказала, чего ждала — тебя. Подсознательно ждала, с тех пор как исполнилось семнадцать. Правда, пуританина я не заказывала. Почему бы тебе не избавиться от него раз и навсегда?