Тогда я тоже поспешил упасть на колени. Молиться, — позже я выяснил, что просила она о прощении за то, что оказалась после захода солнца за пределами селения да еще в компании мужчины, с которым не была помолвлена, — я не собирался, однако вышло так, что этот жест пришелся кстати. Минуло несколько мгновений, и девушка поднялась с колен, взглянула на меня с благодарностью.
Я тоже встал, а перед тем, как мы продолжили путь, украдкой взглянул на горноносого старикашку. К тому времени его привычки были мне известны, а именно траектория и скорость движения по орбите, и я знал, что каждые сутки он встает и заходит в одно и то же время, не претерпевая никаких фазовых изменений. На сей раз взгляд бога мне не понравился. Кстати, было что-то в этой хмурой физиономии знакомое. Где-то я ее видел… Конечно же! Вылитый Яхве с потолка Сикстинской капеллы.
Деревня появилась внезапно. Она располагалась на берегу небольшого озера. В ней было тысячи три домиков, разделенных улицами и переулками, достаточно широкими, чтобы на них могли разъехаться телеги средних размеров. Если не считать полудюжины крупных, похожих на фабрики построек на просторной опушке у окраины поселения, то все дома выглядели одинаково. Поэтому будет достаточно описания дома, в который меня привела девушка: первый этаж, примерно десять на десять метров, был обшит тяжелыми досками. Его фасад отличался от остальных трех сторон парой квадратных окон и плотной прямоугольной дверью. От улицы дом отделял небольшой участок земли. Второй этаж представлял собой голые, не покрытые гонтом, стропила и обрешетку: несколько крутых двускатных пиков. Однако, внимательно присмотревшись, я различил, что кровля — стеклянная и сквозь нее видна просторная комната. Стены и потолок в ней заменял один большой световой люк. Вдоль дальней стены тянулась, проходя прозрачную крышу, каменная печная труба, а над ней курилась тонкая струйка дыма.
Открыв дверь, девушка вошла в дом. Как и второй этаж, первый состоял всего из одной комнаты — довольно, впрочем, удобной. Она служила сразу и гостиной, и столовой, и кухней. Кухонная зона размещалась у дальней стены и была оборудована большим каменным очагом, где на дровах вяло горел огонь. Рядом с очагом вдоль стены поднималась лестница и через люк уходила на второй этаж. Обеденная зона состояла из круглого деревянного стола, деревянных стульев да угловатого шкафа, заменявшего одновременно и буфет, и сервант. Гостиная казалась столь же удобной, как и зал ожидания в космопорту третьего класса: длинная деревянная лавка, деревянное кресло и деревянный столик, на котором помещался единственный источник света в комнате — примитивная керосиновая лампа со стеклянным колпаком. У столика имелся нижний уровень — полочка, присобаченная к ножкам в метре над голым деревянным полом — и на нем лежала толстая книга в черном кожаном переплете. Что это за книга и о ком, точнее, о чем, мне объяснять не пришлось.
На кухне женщина в чепце-маске и платье-вигваме помешивала что-то в бокастом чугунном котле. В гостиной сидел мужчина в черных облегающих брюках и черном же сюртуке. Положив на колени гроссбух, он делал пометки.
Когда мы вошли, оба уставились на нас. А стоило девушке произнести несколько слов, как мужчина с женщиной бросились ко мне. Мужчина, высокий, худой и бородатый, примерно вдвое старше меня (мне тогда было двадцать девять), выглядел так, словно утратил последнего друга. Женщина, несколько моложе его и почти такая же худая, тоже выглядела так, словно утратила последнего друга. Взглянув на девушку, я только сейчас заметил в ее глазах меланхоличное выражение и понял: да ведь она тоже выглядит так, словно утратила последнего друга. И чего мне на горе не сиделось?
Мужчина жестами пригласил мне прилечь на лавку, а сам выбежал из дому. Пока он отсутствовал, девушка извлекла из недр платья-вигвама корзинку зелени — теперь ясно, зачем она уходила из деревни, — и поставила на виду на буфет-сервант. Затем преснула немного содержимого котла в плошку и, подойдя ко мне, собралась кормить с ложечки. Тогда я немного пристыженно сел и, забрав у нее плошку и ложку, принялся кормить себя сам. Вкус у еды был постный, однако после четырех дней на флотском пайке он показался мне почти изысканным. Я съел все до капли. К тому времени вернулся хозяин дома в компании другого мужчины, тоже высокого, худого и бородатого, одетого в те же облегающие черные штаны и сюртук до колен. На плече у него висела кожаная сумка, в каких американские первопоселенцы носили рожок с порохом. Но в сумке оказался вовсе не рожок с порохом, там были сушеные корешки. Мужчина передал их хозяйке дома, она сложила все это дело в другой котелок, поменьше, залила водой и поставила на огонь. Если я не ошибся, то мне готовились дать порцию местного весеннего тонизирующего напитка, повышающего уровень железа в крови.
Волей-неволей я задумался: какого уровня тут медицина и практикуется ли кровопускание? Похоже, нет. Опустившись в предоставленное хозяином кресло, второй бородач ограничился тем, что ощупал мой лоб, заглянул в каждый глаз, а потом, прищурившись, в уши. После этого надел сумку обратно на плечо, сказал несколько слов и был таков. С несказанным облегчением я улегся обратно на лавку.
Накрыли на стол, и семейство: муж, жена и дочь (если я правильно понял их родство), сели ужинать. То есть сели они не только для еды, хотя трапезе и отводилась некоторая роль; сев за стол, они стали молиться. Муж выступил за главного, и речь его заняла чуть ли не полчаса, и все это время обе женщины неотрывно смотрели в круглую столешницу. Тогда я еще не знал, что круглая столешница символизирует лик луны, зато понял, что молитва обращена к божеству, которое воплощает эта самая луна. Лица у хозяев были такие, будто остывающее рагу могло загадочным образом исчезнуть прежде, чем они сумеют взяться за ложки. А судя по тому, как они быстро проглотили ужин, страх этот сохранился и по окончанию молитвы.
После ужина хозяйка убрала со стола и занялась мытьем посуды. Хозяин вернулся в гостиную к своему гроссбуху, а дочь озаботилась помешиванием варева во втором котелке. Через некоторое время она налила немного зелья в чашку, поднесла мне и показала, что это мне нужно выпить. Я неохотно выпил. Отвар по вкусу напоминал смесь вареной росички и коры пекана.
Далее на повестке дня был сон. Девушка взяла вторую керосиновую лампу, зажгла ее и повела меня на второй этаж. И это обстановку внизу я считал безумной! Комната на втором этаже напоминала парник. Да, цветов и овощей тут не было, но не было и мебели. Я разглядел три матраса и большой деревянный ящик. Из него, правда, девушка достала четвертый матрас и расстелила его у основания одной из прозрачных стен; затем все из того же ящика извлекла два одеяла и подушку, которая, как мне показалось, была набита стержнями от кукурузных початков, и вручила все это мне.
Оказалось, что мне не казалось, и подушка правда была набита стержнями от кукурузных початков. Как и матрас. Впрочем, я настолько устал, что уснул бы на чем угодно, и, когда девушка ушла вниз, прикрыв за собой люк, я блаженно растянулся и укрылся одним из одеял по самый подбородок. Глянул вверх и увидел смотрящего на меня старика-горноноса. К тому времени он успел высоко взобраться на небосклон, что, впрочем, ни капельки не смягчило его сурового вида. Смотрел он на меня все так же мерзко, как и прежде. Боженьки, подумалось мне. Да он же видит, что творится под крышами в этом городишке! Неужели поэтому тут все кровли и стены вторых этажей прозрачные?
Я в голос рассмеялся:
— Да ты и впрямь запугал этих бедных овечек до беспамятства, а, старичок? Меня не напугаешь — нисколечко, — так что глазей сколько влезет, и черт с тобой!
Я закрыл глаза, а когда открыл, то увидел, что старик исчез, а в небо поднимается его дед, солнце.
Задание «восстановить мою память» хозяин поручил дочери. Так я оказался в еще более комфортных условиях для изучения местного языка и не только. Как видите, небольшая скрытность порой приносит неплохие дивиденды. Да, я мог бы захватить деревню, паля направо и налево из ионного пистолета, и провозгласить себя Вождем по праву технического превосходства, и, может даже, добился бы успеха. Но предполагаемые подданные никогда не приняли бы меня, а что еще важнее, я не понимал бы их по-настоящему. Единственный способ познать расу — выяснить, что заставляет функционировать их культуру, а единственный способ выяснить, какова движущая сила культуры, — познать ее изнутри. Незнакомцу люди никогда не выдадут свои сокровенные тайны, сколько ты их ни впечатляй. В моем же случае я притворился членом изучаемой расы, и этот непреодолимый барьер исчез, и для меня не осталось тайн по той простой причине, что мне ничего как бы и не раскрывали. Я хотел узнать как можно больше, ведь нельзя действовать внутри данной культуры в полную силу — и неважно, насколько ты ее превосходишь, — если ты не понял культуру от и до. И наоборот, когда изучишь культуру досконально, то сможешь действовать, оставаясь в ее рамках, и добиться чего пожелаешь.
Первым делом я выяснил, что мою купальщицу зовут Угла Фирреннха. Впрочем, именовать ее подобным нелепым звукосочетанием я не собирался. На наш язык имя Угла переводится примерно как «непорочность», а фамилия Фирреннха — «кузнечное дело». Получалось «Непорочность Смит». Не собирался я называть настоящими именами и прочих обитателей планеты Икс-4, как и использовать местные топонимы. Думаете, я позволяю себе неуместную вольность? А вот вам три топонима, взятых наугад: Тити-тикноттофунгилилибус-Ренла, Седисфоппентоттен-Харгг и Фреддираппропполандис. Сравните их с нашими эквивалентами: мыс Небесный, озеро Синее и Чистота.
Чистотой — выяснил я вторым делом — называлась деревня, где жила Непорочность. Это был один из четырех крупных городков на внутренней территории Совершенства, материка (для местных — «мира»). Остальные три городка носили названия: Праведность, Искренность и Вознесение. Кроме поселений в глубине континента, имелись шесть крупных поселка на побережье: Правда, Благоразумие, Прямой-И-Узкий-Путь, Осмотрительность, Добродетель и Смиренность. Континентальные города служили центрами фермерского хозяйства, лесозаготовительной промышленности и шахтерства, а прибрежные — рыболовной промышленности.
Год на Икс-4 состоял примерно из трехсот двадцати дней. Денежным стандартом на Совершенстве служила платина. Отца Непорочности звали Возвысься, а мать — Старательность. Возвысься руководил кузней на окраине городка, а в дополнение к основному занятию был — как и прочие женатые мужчины — еще кем-то вроде патриарха, в обязанности которого входило учить, проповедовать и в редких случаях даже отправлять правосудие. Большую часть времени его власть не выходила за пределы стен собственного дома, однако патриархи отвечали за моральный и интеллектуальный уровень Чистоты. Возвысься вместе с остальными помогал в делах семьям, оставшимся без мужа. Случались вечера, когда его не было дома. В такие дни ужин — единственный формальный прием пищи — оставался нетронутым до его возвращения, ибо трапеза за столом Небесного Наблюдателя была немыслима, если прежде не произнесли молитву о Разрешении. Обязанность эту мог исполнить исключительно патриарх.
Все это подводит нас к теме зловредного старикашки в небе. История, рассказанная Непорочностью, — после того, как я выучился местному языку — звучит примерно так: тысячи лет назад Небесный Наблюдатель взобрался на облака, не имя иного занятия, кроме как гордо созерцать сотворенное им Великое Море, дабы видеть в нем свое отражение. Тогда у него еще было тело, и тело это было воистину прекрасно; Небесный Наблюдатель несказанно гордился им и не скупился на заботу о нем, дабы оставалось оно прекрасным вечно — в свете Великой Лампы, которую он же и сотворил, повесив затем в небе. Но однажды явился его заклятый враг Незаслуживающий Жизни, и разразилась тогда в небесах великая битва, подобных которой мир не знал и не узнает. Незаслуживающий Жизни вооружился могучим клинком, тогда как Небесный Наблюдатель презирал всякое оружие и дрался голыми руками. Сражение продолжалось годы, века. Наконец Незаслуживающий Жизни понял, что встретил равного себе, и прибег к коварству: наклонил меч так, что свет Великой Лампы, отразившись от клинка, угодил в глаза Небесному Наблюдателю и ослепил его на мгновение. Великий меч описал дугу и обрушился на шею Небесного Наблюдателя, почти срубив ему голову. Мгновение казалось, что исход битвы ясен, бой закончен. Однако все обернулось не так. Иной признал бы поражение, но только не существо разряда Небесного Наблюдателя. Рискуя лишиться головы окончательно, набросился он на Незаслуживающего Жизни, стиснул его исполинскими руками и порвал в клочья. Клочья эти потом зашвырнул в дали вышние, где они сделались звездами. Клинок Незаслуживающего Жизни он переломил о колено и забросил половинки на восток и запад — так, чтобы до окончания веков всякий мог лицезреть пролитую им кровь, когда вставала и садилась на небосклоне Великая Лампа. Однако сей подвиг стоил Небесному Наблюдателю остатков жизни: голова, что висела на двух, а то и вовсе одном сухожилии, отделилась от шеи. Но потом случилось странное: не голова упала в Великое Море, а тело. Голова же осталась висеть в небе. Стоило телу упасть в воду, как оно тотчас утратило великолепие и обратилось глиной. Зато голова великолепия нисколько не утратила; напротив, сделалась краше, ибо в ней сосредоточилась сущность Небесного Наблюдателя. Со скорбью взглянув на свое некогда прекрасное тело, решил он до конца времен присматривать за ним, дабы не случилось какого вреда. И создал Небесный Наблюдатель крохотных существ, по бывшему образу и подобию своему, и поручил им стражу над плотью своей. Одно из тех существ стало любимцем Небесного Наблюдателя и получило прозвище Маленький Наблюдатель. Вместе они составили договор, по которому Небесный Наблюдатель позволял людям жить и процветать на плоти своей, а те в обмен на его милость не должны были таиться от его бдительного ока и жить без греха, то есть не совершать деяний, вредящих достоинству священного и бесполого тела Небесного Наблюдателя. Люди согласились на такие условия, и Маленький Наблюдатель от их имени подписал договор.
Я невольно задумался, какую религиозную космогонию или какой договор придумал бы Маленький Наблюдатель и его приспешники, если б на лице бога играла улыбка. Впрочем, можете смело прозакладывать свои космоботы, что этими мыслями я с Непорочностью делиться не стал. Вместо этого я признался, что история звучит для меня знакомо — в некотором смысле, это было правдой — и что память, похоже, начала восстанавливаться.
Мы возвращались с ручья, у которого я впервые встретил Непорочность и у которого мы собирали съедобную зелень. Сами понимаете, я ни словом не обмолвился о том, что бывал у ручья прежде и что сидел в подлеске, пока Непорочность плескалась в воде в чем мать родила.
— Хорошо, что твой разум проясняется, Бенджамин, — сказала Непорочность. (Взяв свои имя и фамилию, я назвался буквальным их переводом: Стремись-к-Совершен-ству.) — Отец твердит, что с радостью взял бы тебя в подмастерья, когда б не твоя поврежденная память. Он с нетерпеньем ждет вестей о полном твоем исцелении.
Значит, все идет по плану.
— Я хоть и не помню, какой из десяти городов мой родной, — отвечал я, — и не могу вспомнить многое другое, но думаю, что отцу пора взять меня на работу. Мне не терпится отплатить за гостеприимство. А тем временем ты продолжишь мое образ… лечение по вечерам.
— Ну разумеется, Бенджамин.
В этот момент на дороге показался фургон, запряженный небольшими, но крепкими лошадками. Когда он проезжал мимо, Непорочность сделала замысловатый реверанс в сторону возницы — поджарого бородатого мужчины лет тридцати-сорока, с темной бородой и строгими карими глазами. Тепло улыбнувшись девушке, он одарил меня недобрым взглядом и поехал дальше.
— Твой знакомый? — спросил я.
Чепец скрывал ее щеки почти полностью, но даже так у меня возникло стойкое впечатление, что Непорочность залилась румянцем.
— Это Мужайся Димити. Мой… суженый.