Аттестат зрелости: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Степан Федорович берет бутылку, откупоривает ее и быстро, очень ловко наливает рюмки.

— Водку пьешь, зятек?

Юрко еще больше смущается. Водки он сроду не пил. Ко всему еще и Дмитро оборачивается к нему, с минуту смотрит внимательно.

— Садись, Юрко.

Тревожное предчувствие теснит ему грудь. Что-то хочет сказать брат — серьезное и важное. Неужели действительно что-то должно произойти? Паренек осторожно и неловко присаживается на краешек стула.

— Вот что, Юрко… Какой сегодня день, знаешь?

— Знаю.

— Так вот… Сегодня в Москве, на Красной площади, как всегда, — слышишь, как всегда! — состоялся военный парад. Николай Иванович сам слушал Москву. Да ты не стесняйся, выпьем по рюмке за нашу победу. И за Москву…

Так вот оно!.. Не зря все время казалось — что-то должно произойти. И произошло. И не поймешь теперь, отчего сжалось горло, жжет в груди, не хватает дыхания. То ли с непривычки рюмка водки так подействовала, то ли радостная новость? Значит, как и всегда, стоит и будет стоять Москва! И доносится ее голос даже сюда. Она озаряет все в непроглядной осенней тьме. Юрку становится тепло и хорошо. Утирает набежавшие от крепкой водки слезы и смелеет. Ему тоже хочется сказать что-нибудь значительное, свое, взлелеянное в мечтах.

— Значит, я верно думал, — говорит, улыбаясь так, будто он не только думал, а рассказывал о своих мыслях присутствующим. — Верно думал, что еще настанет такое время, и я еще обязательно буду брать их Берлин.

Юрко вдруг умолкает и краснеет.

Степан Федорович хлопает его по спине и одобрительно смеется:

— Вот это по-моему! Такой зять мне по душе!

Юрко краснеет еще больше. Ему кажется, что он брякнул глупость. Блестящими глазами робко поглядывает на всех. Секретарь тепло улыбается. Брат серьезно смотрит на него, и в его зрачках поблескивает, отражаясь, свет лампы.

— Возможно. А такое время, конечно, настанет. Но для этого надо еще крепко поработать.

Степан Федорович надевает шинель, берет в руки шапку.

— Ну, мне пора! Приходи, зятек, обсудим, как Берлин брать.

Весело прощается и, прихрамывая, идет к двери. Рана уже зажила, но он остался калекой, инвалидом и тянет обутую в валенок, не сгибающуюся в колене ногу.

Секретарь райкома перед уходом о чем-то долго беседует с братом. Потом оглядывается, ищет глазами Юрка и, встретившись с ним взглядом, громко говорит:

— Юра нам, конечно, во многом поможет. Дело важное, но и он, вижу, парень надежный. Самое главное тут — держать язык за зубами.

Николай Иванович неторопливо застегивает полушубок, плотно до самых ушей натягивает на бритую голову смушковую шапку, перекидывает через плечо автомат, а поверх набрасывает дождевик. С минуту стоит у двери, а затем, резко открыв ее, сразу ныряет в темноту.

V

ОТ СОВЕТСКОГО ИНФОРМБЮРО

Несмотря на свои четырнадцать лет, Катя кажется почти взрослой. К тому же ей действительно хочется быть взрослой. И потому она носит платья подлиннее, а толстую черную косу обвивает вокруг головы. Полные розовые губы нарочно крепко сжимает, чтобы не выступали на смуглых щеках предательские детские ямочки. И потому часто хмурит изогнутые черные брови. Зато в блестящих глазах, как говорит мать, «скачут чертики», и их никак не скроешь.

В последнее время Катю больше всего беспокоит то, что люди, будто сговорившись, не хотят замечать, что она уже взрослая. Мать иной раз покрикивает на нее, а то вдруг начинает ласкать, словно ей три годика. Степан Федорович дразнит ее, называет Красной Шапочкой, рассказывает сказку о козе-дерезе. С ним никак не выходит серьезный разговор, и поэтому она перестала называть его «тато». Она вообще теперь держится очень строго. Сердито кричит на каждого заходящего в хату гитлеровца, совсем не боясь и не обращая внимания на недовольство матери.

А с Юрком у Степана Федоровича завелись какие-то секреты. Они скрывают что-то, иногда, когда разговаривают, выходят в сени или во двор. Правда, Катю это не трогает, их секреты ее не интересуют ни капельки. Но Юрко стал раздражать ее: слишком нос задирает. Можно подумать, что он в самом деле взрослый. Будто знает нечто важное и значительное, чего Катя еще не должна, не может знать. Он, как и прежде, часто приходит, особенно по вечерам. Читает с Катей книги, делится впечатлениями по поводу прочитанного, играет в шахматы и в «дурака». Даже шалит. Но, так кажется девочке, все это он делает с чувством превосходства. Вроде даже неохотно. О чем-то часто задумывается; когда обратишься с вопросом, отвечает коротко «да» или «нет». А однажды даже такое сморозил:

— Этого, Катя, ты еще не знаешь…

Что должно означать «еще»? Как смеет он так говорить? В конце концов, она готова выгнать этого мальчишку из своего дома, не нужен ей такой. Катя часто со злостью высмеивает его. Подшучивает над ним, прячет шапку или рукавицы и потом злорадно наблюдает, как он ищет их. Спрячет и не дает книгу, которую перед этим хвалила, или, играя в шахматы, прервет игру на самом интересном месте, разбросает фигуры, а сама убежит в соседнюю комнату. Иногда, расшалясь, предлагает пойти и сорвать фашистский флаг с крыши школы или выкинуть какую-нибудь другую штуку. А когда Юрко не соглашается, называет его молокососом, маменькиным сынком, трусом. И хотя это самые страшные для него оскорбления, Юрко все же молчит, лишь хмурится и краснеет.

Он теперь работает в колхозной кузнице вместе с братом. Дмитро взял его себе в помощники. Носит армейские сапоги и синее широченное галифе. Ватник Дмитра, правда, сидит на нем мешковато, но это пустяки. Руки у Юрка всегда черны от угля и в ссадинах. Лицо тоже часто испачкано в саже, и потому лучистые глаза кажутся особенно большими и выразительными. В кузнице Юрко раздувает мех, поддерживает клещами раскаленное железо, пока брат бьет по нему молотом, носит воду, подметает. Он натащил в кузницу целую гору железа: старые плуги, части и детали разбитых автомашин, самолетов, танков и тракторов. Всем этим Юрко распоряжается самолично.

Но теперь он чаще ходит в соседние села за нужными для кузницы материалами и инструментами. Управитель «общественного хозяйства», бывший петлюровец, вернувшийся в село с приходом фашистов, толстый рыжий Саливон с обвисшими свекловичного цвета щеками всегда, когда это нужно, выписывает «аусвайс»[1], и Юрко, возвращаясь, приносит то новые клещи, то тиски, то какой-нибудь особенный ключ. Да и не только это. Часто карман его оттопыривает граната. Пистолеты он прячет за поясом брюк, а винтовки переносит по частям, раза за три-четыре. Все это он, разобрав, прячет в куче железного лома.

Ездит Юрко на станцию за углем. Углем, правда, теперь не снабжают, но Юрко достает его у рабочих на станции. Выменивает на муку. А те тянут с немецких паровозов.

[1] Пропуск (нем.).