– Что… дальше? – пересилив себя, снова спросила она.
– Дальше… Хех… Дальше ещё хотя бы полтора месяца подготовки, во много раз более жёсткой и интенсивной, чем детсад, который ты только что закончила. Там ты будешь недосыпать и недоедать, будешь терять сознание от нагрузок и ещё больше страдать. Но если ты действительно хочешь попытаться стать бойцом, достойным отряда Андрея, то тебе придётся пройти через это. Ну что, ты все ещё готова?
Аня ощутила отчаяние. Она была уверена, что всё закончилось, что ужасная кормёжка и вшивые бараки уже в прошлом, что она, наконец, приблизилась к Руми и Кате, но этот грубый солдафон только что заявил ей, что последние три недели были ерундой? Он что, издевается?
– Вы сейчас издеваетесь, да?! – не выдержала она. – Чему ещё меня учить? Я умею стрелять, у меня отличная физическая форма, я знаю, как действовать в бою – какое ещё может быть обучение? На танке ездить?!
Под конец её голос сорвался на крик. Родионов дослушал её, хотя хотел перебить ещё в самом начале. И прибить.
– Захлопни варежку! – рявкнул Макс, а его лицо приобрело обозлённые черты.
Напуганная таким резким изменением в подполковнике, Аня замерла.
– Ты что себе решила, писёха малолетняя?! Что ты тут у папочки?! Что имеешь право что-то вякать?!
Аня застыла в страхе, но решимость добиться своего не позволила страху проявиться на её лице. Человек, стоявший перед ней, как оказалось, мог быть действительно страшен. Нет, не так, как Третьяков – тот пугал своей скрытой жестокостью, непредсказуемостью, а этот – холодной яростью и силой. Но Аня должна была это преодолеть, даже несмотря на дрожащие коленки.
– Вали к папе, – агрессивно продолжал Макс. – Мы поможем тебе добраться. Вали туда, где твоя жизнь, где то, к чему ты привыкла. Не мучай парня и не заставляй меня тратить на тебя время, кукла.
Это были очень неприятные слова. Все из них. Аня так и стояла, застывшая, а через несколько секунд по щекам предательски потекли слёзы. Но её лицо не исказилось в гримасе обиды или боли, и она всё так же смотрела на Макса взглядом, полным решимости. Нет, ни за что. Так просто он её не сломает.
– Я готова, – выдавила она. – Я пройду вашу подготовку. Если её прошла Руми – я тоже смогу.
– Руми? Эта сумасшедшая? Да что ты о ней знаешь? Она – сгусток ненависти, у неё есть враги, ради мести которым она готова руку отдать, не то что пройти какие-то там испытания. А на что готова ты, папина дочка? Сломать ноготь? Три дня не краситься? И ради чего ты всё это собралась делать?
Он намеренно давил на неё. Теперь она поняла это. Родионов просто хотел сломать её, показать, что ей здесь не место. И не только здесь, но вообще среди них. И она знала, почему он это делает.
Сжав зубы, Аня опустила лицо и некоторое время молчала. Родионов сказал, что у Руми есть цель и мотивация, намекая, что у самой Ани их нет. Откуда ему такое знать?
– Просто скажите, что дальше, – не поднимая лица, зло ответила Аня, вытирая слёзы.
Макс сверлил её презрительным взглядом, ничего не говоря. Поначалу его забавляла показная решимость куклы, стоявшей перед ним, а теперь она же его злила. Он понимал, что просто тратит время, что девушка не выдержит даже трети курса. А что, если вдруг справится? Нет. Не справится.
Родионов не угадал. Аня продержалась дольше трети, но выбыла в середине двухмесячного курса подготовки. Она неплохо стреляла из лёгкого стрелкового оружия и не пасла задних в тактике, хоть и была далека от лидеров, но хрупкая девушка не смогла выдержать растущих физических нагрузок. Условия содержания и еда оставались, по сути, теми же, но Аня узнала, что всё может быть ещё хуже. Она ночевала под открытым небом, питалась тем, что сама смогла найти, а могла она очень немногое, не мылась дольше трёх дней, потому что в лесу во время длительного тренировочного задания на это просто нет времени, не говоря уже о самой возможности.
Она познала отчаяние в другой форме, сильно отличающейся от того, что ей случалось пережить раньше. Ей приходилось отчаиваться из-за резкого и грубого изменения её образа жизни, ограничения свободы, и самое страшное – из-за насилия. Сейчас же она впервые ощутила на себе значение понятий «выживание» и «одиночество». Инструктора относились к ней пренебрежительно, а бойцы её группы по большей части игнорировали. И если на прошлом курсе это было вызвано тем, что инструктор озвучил, что она протеже, то в этот раз ничего подобного никто не говорил, однако Аня подозревала, что это могло быть нарочно сделано Родионовым или кем-то ещё в её отсутствие.
В конце концов, всё это вместе надломило её и она, несмотря на неистовое желание доказать Родионову, что он ошибался на её счет, сдалась. Вернее, у неё просто не было больше сил.
Когда Аня, обессиленная и апатичная, уезжала в «Убежище», к её удивлению Родионов провожал её без злорадства, даже сказал несколько слов ободрения и поддержки. Сделал он это, конечно, в своём странном стиле, когда непонятно похвалили тебя, или фекалиями обмазали, но Аня уже немного научилась понимать солдафона, как она его называла.
– Вот видишь – тебе бы в платьях ходить да детей рожать, а не по лесам партизанить, – спокойно, немного поучительно сказал он и, немного подумав, решил добавить кое-что. – Но знаешь, кукла, к моему удивлению ты проявила упорство и характер, из-за которых смогла немного продержаться. Были люди посильнее тебя, а выбывали раньше.
Измождённая, исхудавшая, с потерянным взглядом, Аня выслушала его, но ничего не сказала в ответ. У неё просто не было сил спорить или огрызаться.
С момента их расставания с Андреем прошло почти два месяца, и всё, что за это время Аня слышала о нём – он жив. Ни где он, ни чем занимается, ни когда вернётся – ничего из этого она не знала.
За это время Альянс продвинулся далеко на восток, и война переместилась на территорию секты. Гронин, как и обещал, выполнил свои обязательства, и Альянс, точными ударами подавив значительную часть противовоздушной и прочей обороны крымчаков, перешёл в наступление, открыв второй фронт. Для Торговой гильдии наступило время кровавой мести «Чаяну» за старые обиды и коварство. А для Гронина – время использовать вторые координаты, о которых он когда-то солгал Логинову.
По прибытии в «Убежище» Аня удостоилась личной аудиенции у Павла. Тот приветливо встретил её, немного поспрашивал о подготовке и сообщил, что Андрей скоро вернётся. Но пока он не прибудет, Аня должна максимально стараться не отсвечивать. Девушка, разумеется, со всем согласилась.
Её разместили в специально оборудованной для гостей комнате. По меркам организации комната была неплохо обставлена, по старым меркам Ани условия приближались к чему-то среднему между плохими и средними, но после ночёвок в грязных бараках и просто под открытым небом девушка была на седьмом небе от счастья, когда увидела нормальную кровать и простынь. Упав на чистую, пахнущую свежестью постель, Аня долго плакала.
Следующие несколько дней она отсыпалась и отъедалась. В столовой нашлись несколько сердобольных тётушек-поварих, которым стало жаль симпатичную, но выглядевшую, словно мертвец, девушку. За эти дни Аня немного пришла в себя, стала лучше соображать и вообще снова почувствовала себя живым человеком, а не загнанной лошадью. Наконец-то она смогла думать о чём-то ещё, кроме того, что ей очень хочется кушать, что нет сил бежать изнурительный марафон или точно стрелять из автомата.
Другие бойцы, которые обучались вместе с ней, могли жрать те мерзкие харчи, которыми их кормили, и у них в итоге находились силы на всё. Быть может, если бы не отвращение Ани к еде, она смогла бы пройти весь курс до конца и утереть нос это солдафону… Или нет. Нагрузки постоянно неумолимо росли, и Аня вынуждена была признать, что вряд ли смогла бы выдержать это до конца. По крайней мере, одной только решимости и упорства ей бы точно не хватило.
Если подвести итог – эти два с лишним месяца, которые прошли с момента её побега от отца, стали самыми трудными в её жизни. Никогда ещё она не ощущала голода и этого неприятного отупения, которое следует за ним. Никогда ещё не валилась на вонючий матрац грязная и настолько обессиленная, что даже если бы кто-то попытался её изнасиловать – она бы не смогла сопротивляться и, наверное, позволила насильнику сделать что угодно, лишь бы он не заставлял её двигаться и что-то делать.