И она импульсивно перенесла свое залитое слезами лицо с холодной шелковой обивки на мягкую шершавость его зеленого кителя. Это вызвало у него ответную откровенность.
— Вы не можете себе представить, каково это, — яростно зашептал он. — Они жалеют меня, представляете? Даже он. — Нетрудно было понять, что лейтенант подразумевает Форкосигана. — Это в сто раз хуже презрения. И так будет всегда.
Корделия только покачала головой, не зная, что возразить на эту очевидную истину.
— Я тоже ненавижу эту планету, — продолжал он. — Так же сильно, как она ненавидит меня. А иногда даже сильнее. Так что, видите ли, вы не одиноки.
— Столько людей желает его убить! — прошептала она в ответ, презирая себя за слабость. — Совершенно посторонние люди… И в конце концов у кого-то это получится. Я теперь все время об этом думаю.
Будет ли это бомба? Или какой-нибудь яд? А может, плазменная струя, которая сожжет Эйрелу лицо, не оставив даже губ для прощального поцелуя?
Внимание Куделки переключилось с собственной боли на ее, он нахмурился.
— Ах, Ку, — проговорила Корделия, невидящими глазами глядя ему в колени и поглаживая рукав кителя. — Как бы тебе ни было больно, не поступай с ним так. Он тебя любит… Ты ему как сын — о таком он всегда мечтал. Это, — она кивнула на сверкающую шпагу на диване, — поразит его в самое сердце. А Барраяр и так каждый день выплескивает на него все новое и новое безумие, в ответ требуя справедливости. Он может выполнить свои обязанности, только если сердце его будет неизраненным. Иначе он в конце концов начнет отвечать таким же безумием, как все его предшественники. К тому же у вас тут так чертовски сыро! — добавила она вдруг безо всякой логики. — Я не виновата, если у меня сын родится с жабрами!
Куделка неуклюже обнял ее.
— Вы… боитесь рожать? — спросил он с мягкой и неожиданной проницательностью.
Корделия застыла, внезапно оказавшись лицом к лицу со своими тщательно спрятанными страхами.
— Я не доверяю вашим врачам, — дрожащим голосом призналась она.
Он грустно улыбнулся:
— Не мне вас переубеждать.
У нее вырвался нервный смешок, и, обняв лейтенанта, она протянула руку и стерла крошечные капельки крови с его шеи.
— Когда кого-то любишь, то кожей чувствуешь его боль и беду, намного сильнее, чем он сам. Любая боль удваивается. А я тебя так люблю, Ку. Мне бы так хотелось, чтобы ты разрешил тебе помочь.
— Занимаетесь врачеванием, Корделия? — Голос Форкосигана был ледяным и сек, как град. Подняв глаза, она увидела, что лицо мужа так же холодно, как его голос. — Я высоко ценю твою бетанскую квалификацию в области секса, но вынужден тебя просить предоставить такую возможность кому-нибудь другому.
Куделка густо покраснел и резко отпрянул от нее.
— Сэр, — начал было он, но умолк, не меньше Корделии удивленный ледяным гневом, отразившимся в глазах адмирала. Форкосиган лишь скользнул по нему взглядом — оба сжали зубы.
Корделия сделала глубокий вдох, собираясь ответить, но успела издать только возмущенное «А-а… о-ох!» вслед мужу, который резко повернулся и вышел из библиотеки.
Куделка, все еще красный, поднялся на ноги, опираясь на шпагу и тяжело дыша.
— Миледи! Прошу вас, простите меня.
— Ку, — быстро заговорила Корделия, — ты ведь понимаешь, что он вовсе не хотел сказать такую гадость. Он просто не подумал. Я уверена, что он не… не…
— Да, я понимаю, — отозвался Куделка. Глаза его были пустыми и жесткими. — Всем известно, что я не могу угрожать чьему-либо браку. А теперь извините меня, миледи… мне надо заняться работой. В некотором роде.
— Ох! — Корделия не знала, на кого она злится сильнее: на Форкосигана, Куделку или на саму себя. Она вскочила и направилась к двери, бросив через плечо: — Будь он проклят, этот ваш Барраяр!
На ее пути возникла Друшикко, робко спросив:
— Миледи?
— Ах ты… бездарная ты… женщина! — накинулась на нее Корделия, гнев которой брызгал теперь уже во все стороны. — Почему ты сама не улаживаешь свои дела? Вы, барраярские бабы, только и ждете, что вам преподнесут на тарелочке решение проблем всей вашей жизни! Так не бывает!
Испуганная телохранительница отступила. Корделия, стряхнув гнев, вернулась к реальности и спросила:
— Куда пошел Эйрел?