Убежище на вершине горы Нола, куда привёз неофита граф Мочениго, по-итальянски называлось Baracca. Множество таких «хижин» составляли республику, а обитатели одной — семью или «венту». Они именовали себя boni cugini — «добрые родственники». Иных связей «угольщики» не допускали. Правила приёма были почти оскорбительны. Мало того, что кандидата, как куль, заворачивали в мешковину, ему ещё и надевали на шею верёвку, конец которой держал в руке мастер-проводник. Для Раевского таковым был Мочениго — человек лёгкий, весёлый, колесивший по Европе от Швейцарии до Греции и завербовавший пылкого русского ещё в Париже. Их прежнее общение уверило Александра, что граф с заметным цинизмом относится к мистическим ритуалам. Каково же было удивление полковника, когда, прибыв в карете к дикому подножию Нолы, Мочениго потребовал точнейшего исполнения устава! Ему предстояло вести неофита, как бычка на верёвочке, от подошвы горы к вершине, босиком и с завязанными глазами. Предложение Раевского прогуляться по тропе в сапогах и лишь на подходе к баракке переодеться кающимся грешником, было с негодованием отвергнуто.
— Вы должны понять, что всё происходящее имеет прямой смысл, — сказал граф. — Никакого маскарада. Вы Телец, которого влекут на заклание. И вы согласились исполнять эту роль.
Такой педантизм покоробил Александра, тем более что по пути он единожды рассадил себе пальцы на ногах о шишки и сучья. Наконец спутники добрались до вершины. Мочениго трижды топнул перед дверью хижины и провозгласил:
— Добрые родственники! Мне нужна помощь!
Глухой голос изнутри отвечал:
— Братья, на улице один из нас! Ему нужна помощь. Не принёс ли он полена, чтобы подбросить его в костёр?
Тут Раевский с неудовольствием осознал, что его именуют «поленом». И хотя сгореть на костре революции весьма почётно, всё-таки он рассчитывал на роль кочегара.
— Куда ты идёшь, достойный мастер? — снова послышались из-за двери традиционные вопросы.
— В камеру чести, чтобы усмирить страсти, подчинить волю, разорвать привязанности с миром и познать учение угольщиков, — отвечал Мочениго.
— Кого ты привёл с собой?
— Заблудившегося в лесу.
— Чего он хочет?
— Стать добрым родственником.
— Веди его.
После этой тирады мастер-проводник и кандидат в мешке ступили под своды баракки. Сквозь мелкие дырочки между нитями мешковины Александр кое-как мог различить её внутренность. Благо свет во многих местах просекал соломенную крышу. Это была бревенчатая халупа с земляным полом. В ней стояло несколько чурбанов, на которых восседали надзиратели, председательствующий, оратор и секретарь. «Всё, как у масонов, только невыразимо бедно», — подумал Раевский. На низком столе стояли две свечи, распятие и горшок с тлеющими углями. Над головой висело изображение святого Теобальда. Мастера закрывали лица капюшонами, ученики сидели вдоль стен с обнажёнными головами. Все были в одежде из мешковины, подпоясанной верёвками.
Неофиту поднесли деревянную плошку, наполненную солёной морской водой и именовавшуюся «чашей забвения». Пить пришлось через мешок, отчего влага, попадавшая на губы, была ещё противнее. Но и без того у Александра чуть не сморщился язык. Ему показалось, что гортань пылает огнём, словно из неё вырвали кусок плоти. В следующую минуту запылала кожа на груди. Председатель щипцами вынул из горшка горячий уголь, поднял мешковину и прижал свой инквизиторский инструмент к тому месту, где у кандидата стучало сердце.
— Отныне вы не сможете спокойно видеть несправедливость! — провозгласил мастер. — Этот уголь, знак нашего братства, постоянно будет напоминать вам о боли, которую испытывают несчастные, проклятые, голодные и угнетённые.
Не издав ни звука, Раевский встал на колени и начал читать клятву карбонариев. Он неплохо знал итальянский, и ему не составило труда её заучить.
— Клянусь во имя будущего торжества Справедливости свято хранить тайну угольщиков. Не предавать её ни бумаге, ни полотну, ни камню, ни дереву. Ни даже слову, излетающему из уст человеческих. Клянусь всеми силами помогать добрым родственникам. По первому зову поднимать оружие против тирании. Являться туда, куда укажут мастера. И исполнять то, что от меня потребуют. Во имя распятия, означающего крестную казнь царей. Во имя тернового венца, которым будут украшены их головы. Во имя верёвки, которую привяжут к виселице. Во имя гвоздей, которые вобьют им в руки и ноги. Я клянусь в верности угольщикам. И если нарушу сказанное, пусть братья вырвут мне сердце. Пусть кости мои пережгут на известь и развеют по ветру. Пусть имя моё станет символом предательства. Да будет так.
После произнесения клятвы с неофита, наконец, сняли мешок. Все находившиеся в хижине встали на колени, вытащили кинжалы и упёрли их друг другу в грудь, образовав смертоносный круг. Отныне Раевский становился одним из них, и, получив из рук председателя нож, присоединился к впечатляющему представлению. Низкими хриплыми голосами угольщики запели на латыни гимн — сколько мог судить Александр, переделку церковного, — в котором клялись посвятить себя делу Свободы, Равенства и Братства.
Плоды хитрой дамской политики не замедлили явиться. За обеденным столом посол несколько раз назвал невестку «Лизанька». Он охотно объяснял ей, как, что и почему едят англичане. Зачем утром ещё в постели горячий чай — при здешней сырости первое средство от простуды. Для чего заварку надо наливать в сливки, а не наоборот. И что овсянка куда вкуснее с сухой земляникой. Всё это Лиза слушала, удивлялась и весело поглядывала на мужа: мол, не горюй, поладим и с батюшкой.
Она всё ещё смущалась его. Но разбуженная руками Михаила страстность порой проявлялась самым неожиданным образом. То молодая женщина прогибала спину и мурлыкала от удовольствия. То вздрагивала и замирала, будто прислушиваясь к чему-то, происходившему глубоко внутри. Лиза знала только то, чему научил её муж. Их уроки были весьма скромны. Граф считал, что матери его будущих детей лучше не догадываться о том, как ведут себя люди, одержимые страстью. Однако в глубине души он хотел от Лизы большего... Впрочем, в Англии она не могла расслабиться. Постоянное внимание его родни не позволяло новобрачным сосредоточиться на самих себе.
Как ни странно, склонить в свою пользу бывшего посла оказалось легче, чем леди Пемброк. Катя насквозь видела все женские уловки Лизы и по-сестрински ревновала Михаила. Зато графине удалось завоевать любовь детей. Теперь они то «сеяли просо» в гостиной, то кидались во дворе с разбегу на сцепленные руки братьев и сестёр с криком: «Ой, вы цепи нерушимые!» Леди Пемброк оставалось только молча взирать на ухищрения невестки, всё понимая, но ничего не предпринимая, поскольку семейный мир был и её целью.
Случай, окончательно примиривший Катю с женой брата, произошёл в Бате, на взморье, куда Воронцовы отправились недели через две после приезда Михаила. Маленькая Джорджия упала в фонтан в центральном парке, где чинно прогуливалось семейство. Взрослые шли сзади. А впереди бежали только Диана и Бетт за руки со своей очаровательной тёткой. Пока нянька кричала и .звала полицию, Лиза, нимало не смущаясь, подвернула юбки и вытащила годовалую крошку из воды. Хотя никакой угрозы жизни ребёнка не было, Катя оценила готовность, с которой графиня, позабыв о парижских туфлях и кружевах, полезла в фонтан.
Конец осени и зиму молодые провели в Англии. Когда они покидали Уилтон-хаус, бывший посол уже и не называл невестку иначе, как «наша Лиза». «Она много выигрывает от близкого знакомства с ней, — писал он друзьям в Россию. — Ума не приложу, как меня угораздило так опростоволоситься со свадьбой!» Всё же он не нашёл в себе сил извиниться. Лиза ничего подобного и не требовала. Графиня печалилась расставанию с добрыми людьми, радовалась, что они с Михаилом наконец останутся вдвоём.
Италию для продолжения путешествия выбрали вместе. Стояли на балконе, смотрели на дождь. Пелена тумана укрывала луга и речку. Влажный воздух щемил грудь. Михаил глубоко вдохнул и вдруг зашёлся кашлем. Лиза вздрогнула, повернула к нему голову.
— Простыл?
— Нет, всё в порядке, — он притянул её к себе и коснулся губами волос. — Здесь всегда так.
Граф уж и забыл, что по британской сырости у него закладывает горло. Правда, на этот раз он почувствовал мгновенную режущую боль в груди, которая сразу пропала. Во время службы в Молдавии Воронцов подцепил лихорадку. Впрочем, как и вся армия. Люди умирали от чёрной гнили в лёгких, а не от вражеских пуль. Его долго выхаживали и даже дали отпуск, чтобы он наконец решил: возвращается в строй или едет на кладбище. Благодаря хине, джину и молодому организму граф выжил. Однако коварство болезни состояло в том, что её нельзя было вылечить до конца — только загнать внутрь. С завидной периодичностью она возвращалась.
— Очень хочется солнца, — сказал Михаил.