— Нет, — твёрдо отозвалась Лиза. — Я готова исполнить долг. Только можно я останусь в рубашке?
Он не возражал. Не позволил себе ничего лишнего и проявил чудеса сдержанности. Для Лизы на первый раз и этого хватило. Она мужественно вытерпела до конца, потом отползла на краешек кровати и свернулась там клубочком.
— Сударыня, я вас не обидел? — с некоторым сомнением спросил Михаил.
— Нет, — она встрепенулась. — Нисколько.
— Тогда не благоволите ли вы лечь немного поближе?
Лиза не без опаски вернулась и устроилась у него под боком. Михаил положил её голову себе на плечо, а руку взял в свою. Она тихо дышала в темноте, а потом повернула к нему лицо и коснулась губами его щеки.
— Как вы думаете, гости ушли?
— Судя по тишине, ваша матушка уже их спровадила.
— Это хорошо, — протянула молодая графиня. — Не хочу сейчас никого. Так спокойно с вами.
Засыпая, Лиза на мгновение представила рядом с собой Александра, жалобно шмыгнула носом, а потом с усилием стиснула зубы и приказала себе: «Никогда». Никогда больше не думать о нём. Возле неё другой человек, ему она поклялась в верности и сделает всё, чтобы полюбить его.
Михаил думал о том, что вскоре нужно везти жену в Лондон. А после того как отец манкировал свадьбой да ещё не пустил сестру, делать этого совсем не хотелось. По-хорошему следовало бы пригласить с собой Александру Васильевну для знакомства с родными. Что только ещё более осложнит ситуацию. Как быть, он не знал, и заснул, оставив решение до утра.
Что чувствовал в эту ночь Раевский, уносясь в почтовой карете к южной границе Франции, так и осталось тайной.
Глава 7
БРАТЬЯ
Император Александр Павлович никогда не забывал причинённого зла. На возвратном пути в Россию он посетил Варшаву. Как обычно, пересекая земли нового королевства, государь облачился в польский мундир с орденом Белого орла и через Мокотовскую заставу торжественно проследовал в столицу. Здесь его ждали приёмы и увеселения, от которых, признаться, он изрядно устал в Аахене, Париже и Гааге...
Особенно же неприятным было появление депутации от литовских провинций во главе с несносным стариком князем Огиньским. Тот напоминал о давнем обещании прирастить к Польше Волынь и Подолию. Что оказалось крайне несвоевременно — в самой России умы вскипали от одного неосторожного слова на сей счёт. Пришлось говорить о высоком и делать многозначительные намёки на будущее. То есть просить повременить. Чем все остались недовольны. Раздражение росло, и через пару дней государь покинул Лазенковский дворец, направляясь в Пулавы — имение своего друга князя Адама Чарторыйского. Им следовало объясниться. С собой его величество взял только лейб-медика Велие и адъютанта Соломку. Свидетели в данном случае были излишни.
Дорога заняла менее суток. Император дремал. Он всё больше уставал и с каждым днём всё чаще проявлял признаки нервного истощения — вспышки раздражительности, беспричинную тоску, а иногда не свойственную прежде ярость. Это пугало доктора. Будь перед ним Константин Павлович — несдержанный и сентиментальный, как отец. — Велие ничему бы не удивлялся. Но мягкий и прекрасно воспитанный государь — дело иное. Неужели и в нём под спудом внешней благожелательности дремало исступление Павла? Искра безумия, стоившая жизни уже двум хозяевам русского трона? Только манёвры действовали на Александра успокаивающе. Парады и разводы на плацу, как ничто другое, ритмизируют реальность и задают чёткий ход времени. В отличие от дорог.
Последние три года превратились для царя в бесконечное странствие — с конгресса на конгресс, из Вены в Берлин, Петербург, Варшаву... Его партнёры, противники и возможные друзья были неуступчивы, капризны и себялюбивы. Он, как нянька, носился по Европе, пеленая новорождённое дитя Священного союза сотнями подписанных соглашений. Минутами казалось — это нужно ему одному. Но Александр гнал от себя злую мысль. Пройдёт время, и ему скажут спасибо. Немцы и австрийцы не пожелали отделить по жалкому куску польских земель, чтобы исправить несправедливость, совершенную предками. Между тем спокойствие Польши — один из залогов тишины в Европе. Оставить её так — разорённой, разделённой и бесправной — значит превратить в очаг постоянного недовольства. Где бы ни вспыхнула революция, поляки немедленно примкнут к ней, озаботив союзников бунтами в тылу. Никто этого не понимает. Слепцы!
Но трижды слепцы сами поляки, требуя всего сразу! В политике надобно уметь ждать. И быть благодарным. Подобные добродетели не согласовывались с характером нации. Крикливые и буйные, как дети, ляхи хотели и свобод, и независимости, и потерянных земель немедленно. А сами только всё портили, при каждом удобном случае кусая Россию. Александр никогда не испытывал к Польше ненависти. Напротив, питал чувство горячего стыда за те несчастья, которые принесла соседям его бабка Екатерина. Конституция 3 марта и восстания Костюшко вызывали в нём волну искренней симпатии, особенно укрепившуюся под влиянием Адама Чарторыйского.
В юности они были друзьями. Даже больше — братьями. В какой-то момент им довелось даже разделить одну женщину — императрицу Елизавету. Молодой государь не хотел, чтобы жена своей ревнивой кротостью мешала ему ощущать полноту жизни. И сам свёл её с другом. От Адама она родила девочку, которая вскоре умерла. Сейчас Александр Павлович мог бы считаться отцом ребёнка своего главного политического оппонента. Такие прихотливые узоры иногда выплетает судьба.
Отчего в мире невозможна идеальная дружба? Грубые грани реальности рвут её в клочья. После восшествия на престол началась утомительная работа. Государственные дела тянули императора в одну сторону, душа — в другую. Адам настаивал на восстановлении Польши. Но для этого пришлось бы ссориться с австрийцами и пруссаками. А немцы — союзники против Наполеона. Александр сделал выбор. Адам отошёл в тень. Без объяснений. Даже без официальной отставки.
Грозный 1812 год окончательно разъединил их. Когда началась война, в Варшаве собрался сейм под председательством старого князя Чарторыйского, призвавший всех поляков взяться за оружие и вместе с французами идти на векового врага. 22 июня, в самый день нападения Наполеона, Адам писал бывшему другу: «Имя Польши произнесено! Оно излетело из уст моего отца. Спасение родины имеет для меня священное значение. Не желая участвовать в войне, я еду на воды в Богемию». В тот момент император так нуждался в поддержке! Когда принесли письмо от бывшего друга, он едва не выхватил его из рук адъютанта...
Полгода спустя неприятель был разгромлен и покатился в обратном направлении. Адам осмелился вновь взяться за перо. Два его письма Александр бросил в огонь, не распечатав. Третье вскрыл. «В минуту, когда мой народ ожидает мести завоевателя, — писал Чарторыйский, — протяните ему руку помощи! Предложите добровольно го, за что поляки боролись и проливали кровь. Я ручаюсь, Государь, Вас ожидает чудо! Результат превзойдёт самые смелые мечты. Вы будете удивлены и тронуты изъявлениями любви и преданности, которые получите от вчерашних врагов. Храбрая и пылкая нация окажется у Ваших ног».
«Месть — чувство мне незнакомое, — отвечал император. — Моим войскам отдан приказ обращаться с Вашими соотечественниками как с братьями. Но то, как польская армия вела себя у нас: мародёрство в Смоленске и Москве, опустошение страны — возобновили былую ненависть. Если по окончании этих страшных событий я смогу вновь оказаться в кругу Вашей семьи, это доставит мне неописуемое наслаждение. Ваш сердцем и душой.
Александр».
Последние слова звучали издёвкой. Но государь писал их искренне. Чарторыйские, отдельно от политики, были милейшими людьми. Впрочем, как и все поляки отдельно от Польши. Оппозицию он ещё простил бы. Но сговор с англичанами выглядел полным ребячеством.
Александр Павлович прибыл в Пулавы без предупреждения. Ранним утром, когда весь замок ещё спал. Его приезд вызвал переполох. Тревога на лицах домочадцев князя Адама не могла изгладиться в течение всего дня, несмотря на любезное обращение и самые добрые слова гостя. Государь прекрасно провёл время, наслаждаясь обществом Чарторыйских и беседуя с ними о чём угодно, кроме польских дел. После ужина он подал бывшему министру знак остаться с ним наедине, и вся фамилия покинула их в гостиной у камина.
— Дорогой друг, — мягко сказал Александр, извлекая из портфеля лист бумаги и протягивая его Адаму через стол. — Мне кажется, что ваше здоровье вновь пошатнулось. Думаю, воды Карлсбада пойдут вам на пользу. А климат вашей родины, напротив, будет только вреден.
Мертвенная бледность покрыла лицо бывшего дипломата. Он держал в руках собственное письмо, ржавые пятна на котором красноречиво свидетельствовали о судьбе посыльного. Князь никогда не был храбрецом. Скорее умником. Но сейчас ум не подсказывал ему выхода.
— Вы выгоняете меня из собственного дома? — с кривой усмешкой проронил он.
Император смотрел на Чарторыйского ласковыми, без тени гнева глазами.