раз за ночь, а затем подниматься на шестой этаж, преодолевая около двухсот ступеней, - лифт не работал. Положение в Москве становилось угрожающим. Детей вывозили из города, и требовалось срочно решить вопрос об отправке меня куда-то в безопасное место. Как раз в то время эвакуировали семьи сотрудников Цекомбанка, где тогда работал дедушка Максимилиан Николаевич. Отправляли их водным путем в город Йошкар-Олу - столицу Марийской автономной республики (сейчас - Марий Эл). Бабушка Софья Федоровна, не раздумывая ни секунды, согласилась ехать туда со мной. Сборы были недолгими, и 6 августа 1941 г., ровно в день десятой годовщины свадьбы моих родителей, бабушка, Лиза и я погрузились на баржу в Южном порту. Расположились прямо на палубе, кто на чем мог: на матрацах, раскладушках, просто на полу. Мама нас провожала. Скопилось очень много людей, в основном женщин и детей. Малыши плакали, их трудно было оторвать от остающихся матерей, а несчастные матери в отчаянии метались по берегу, рыдали и громко кричали, глядя вслед удалявшимся баржам. Мама и через много лет не могла без слез вспоминать эти проводы: «Ужасный был момент, ужасный! Забыть этого нельзя!»
Небольшой буксир тащил две наши баржи до Казани в течение двух недель. Вскоре после отплытия из Москвы в небе над нами появился и начал кружить немецкий самолет. Он, видимо, уже возвращался после бомбежки и вреда нам не причинил. Тем не менее вскоре мы пристали к берегу и всем - взрослым и детям - поручили собирать ветки, чтобы укрыть ими баржи, как будто это могло нас спасти. От Зеленого Гая (вблизи Казани) ночью нас на грузовиках повезли в Йошкар-Олу, где на окраине города строился завод, имевший отношение
к Цекомбанку. Рядом со стройкой располагались бараки, в одном из которых нас и поселили. Мы прожили там более двух лет.
Отец в это время находился в Омске. В августе 1941 г. небольшую часть туполевцев освободили. Остальных, в том числе отца, переселили из школы в двухэтажный, гостиничного типа, кирпичный дом № 24 на 2-й Транспортной улице в поселке имени 10-летия Октября на окраине Омска. Первый этаж отдали охране, на окна второго, где жили заключенные, установили решетки. Дом огородили деревянным забором с колючей проволокой, построили проходную. В комнатах размещалось по четыре-пять человек. А.Н. Туполев с семьей жил в доме № 33 на проспекте Маркса. Его конструкторское бюро находилось в центре города, на четвертом этаже здания управления Иртышского речного пароходства, которое все называли сокращенно "Водник" или «Река». Завод строился. Имелись площадки, куда с железнодорожных платформ сгружали станки и оборудование. Тысячам людей негде было жить. Работа шла днем и ночью. Ударными темпами возводили корпуса цехов, вели коммуникации, строили бараки для жилья. Заключенные завтракали и ужинали «дома». На завод ходили пешком (расстояние - около километра) в сопровождении охранников. Работавших в КБ возили в центр города на открытых грузовых машинах, при этом заключенные сидели в кузове на полу, а охранники с винтовками - по краям. При виде таких машин местные жители думали, что везут уголовников - бандитов или воров. Для всех установили 11-часовой рабочий день, но туполевцы добровольно работали по 13-14 часов. Шла война, и они понимали важность своей работы для фронта, а кроме того, надеялись, что их освободят, оценив самоотверженный труд. Охранники такого режима не выдерживали и на протяжении длинного рабочего дня неоднократно менялись.
Библиотеки и радио не было, но газеты привозили. Раз в десять дней полагалась баня, меняли белье. Каждому заключенному в Омске, как и в Москве, выдавали в месяц по два килограмма сахара. В условиях войны это было большой роскошью, некоторые, договариваясь с вольнонаемными, меняли сахар на водку: килограмм на литр. В качестве курева вначале выдавали папиросы, затем их заменили табаком. Потом табака тоже не стало, и курильщикам пришлось менять у «вольняшек» хлеб на махорку. Одели заключенных в синие саржевые комбинезоны, предназначенные для летных частей, и тяжелые солдатские ботинки, а когда стало холодно, выдали ватные телогрейки или бушлаты, ватные стеганые брюки, валенки и шапки-ушанки. Выходной полагался один раз в месяц. Но в город и в этот день не выпускали. Все оставались дома: играли в шахматы, шашки. По словам А.П. Алимова, у них имелись и бильярд, и патефон, и даже пианино, которое они обнаружили
бесхозным в чужом вагоне во время разгрузки оборудования своего завода и привезли к себе. Отец ни в какие игры не играл и в праздных разговорах не участвовал. Он разрабатывал проект управляемой ракеты дальнего действия -крылатой аэроторпеды - и все свободное время проводил в спальне за расчетами. И еще он думал о нас с мамой, о прежней жизни и будущей встрече.
После приезда в Омск отец первое время работал технологом в KБ А.Н. Туполева и был прикреплен в качестве консультанта к теме вольнонаемного инженера Э.М. Рачевской. Она вспоминала, что их рабочие столы стояли напротив в большой комнате главного технолога. Здесь часто толпились люди, было шумно, трудно сосредоточиться. Несмотря на это, отец работал не отвлекаясь. У нее создалось впечатление, что если бы рядом разорвалась бомба, он и тогда продолжал бы работать. Однажды он сказал, что очень благодарен ей за то, что она редко обращается к нему за консультациями и тем самым дает возможность работать над своим проектом. Что он проектирует никто толком не знал. Кое-кто считал, что Королев занимается ерундой вбил себе в голову какие-то фантастические идеи и носится с ними, в то время как ему нужно бы плотнее заняться текущей работой и тогда фантазии исчезнут сами собой. А между тем именно к тому времени относятся документы, свидетельствующие о возвращении отца, впервые после ареста, к ракетной тематике. Они датированы 6 августа 1941 г. и содержат проработки реактивной авиабомбы для вооружения бомбардировщиков.
Однажды Э.М. Рачевская увидела отца расстроенным и раздраженным. На ее вопрос он ответил, что ему негде испытать и проверить задуманное, что для этого должно совершиться чудо, а чудес не бывает. Она стала успокаивать его, думая что речь идет о каком-то устройстве или приспособлении для нужд завода, которое можно испытать в экспериментальной заводской лаборатории.
Эсфирь Михайловна вспоминала, как при ее словах отец снисходительно улыбнулся: «Вашими бы устами да мед пить». Конечно, о проблемах ракетной техники, которыми была полна его голова, она не имела тогда ни малейшего понятия. В Омске отцу пришлось некоторое время работать с Л.С. Терменом, инженером-изобретателем, создавшим в 1921 г. первый в мире электромузыкальный инструмент - терменвокс, который в 1922 г. он демонстрировал В.И. Ленину. Л.С. Термен происходил из французской семьи, оказавшейся в России два века назад. В 1920-е годы он разъезжал с терменвоксом по стране, участвовал в концертах. Весной 1938 г. он был арестован и осужден к заключению в ИТЛ сроком на 8 лет. Осенью 1939 г. его направили в ЦКБ-29 и в 1941 г. вместе с «Туполевской шарагой» эвакуировали в Омск. Он попал в Куломзино. Кроме него здесь находились такие известные авиаконструкторы, как Р.Л. Бартини, В.М. Мясищев, Ю.Б. Румер, К.С. Сциллард и др. Спецтюрьма располагалась в длинном одноэтажном бараке, окруженном плотным деревянным забором. Недалеко от нее имелся небольшой аэродром. Л.С. Термен занимался разработкой радиоуправления для беспилотного бомбардировщика дальностью до 200 километров. В помощь ему для этой работы в августе 1941 г. А.Н. Туполев направил С.П. Королева. По словам Л.С Термена, его приятно удивило, что молодой инженер хорошо разбирается в самолетостроении. Помощь отца оказалась существенной, и дело сразу продвинулось. В конце 1941 г. Л.С. Термена перевели из Омска в Москву, а отца - обратно на 2-ю Транспортную. Таким образом их совместная работа закончилась. Но и через много лет Лев Сергеевич вспоминал, что Королев произвел на него благоприятное впечатление своей организованностью и ответственным подходом к делу.
Я встречалась с Л.С. Терменом дважды. Первый раз он приезжал к нам домой 12 января 1986 г., в день 79-летия моего отца вместе со своим удивительным инструментом. Всех нас поразили тогда необычный вид и звучание терменвокса. В марте 1988 г. я была у него дома. Он рассказывал об отце и их совместной работе в Омске. Л.С. Термен остался в моей памяти как скромный и обаятельный человек поразительной судьбы, сделавший много полезного для своей Родины.
Но это было потом. А тогда, осенью 1941 г., наши войска продолжали отступать. Настроение у туполевцев было подавленным - ведь в Москве остались родители, жены, дети, а почта не работала, и вестей ждать не приходилось. Э.М. Рачевская вспоминала, как однажды уличное радио донесло через окно звуки красивой музыки, и, чтобы лучше услышать ее, она вышла во двор. Транслировали скрипичный концерт Арама Хачатуряна в исполнении Давида Ойстраха. От проникновенной мелодии стало так тяжко на душе, так захотелось домой, что у нее невольно потекли слезы. Она оглянулась и увидела стоявшего неподалеку моего отца, у которого на щеках тоже блестели слезы. Глядя на него, она разрыдалась, а отец быстро ушел. Когда она вернулась на рабочее место, он сидел за столом и сосредоточенно работал.
Наступило 16 октября 1941 г., страшный для Москвы день, когда фронт оказался рядом. Многих охватила паника. Мама и дедушка Максимилиан Николаевич жили вдвоем на квартире Юрия Максимилиановича, который ранее эвакуировался со своим учреждением, предварительно отправив семью в Чкаловскую область. Сосед по квартире, инженер Метростроя З.Г. Стерлин, предложил дедушке ехать в Йошкар-Олу эшелоном Метростроя, следующим до Казани. Так и решили. Мама пошла провожать дедушку на Казанский вокзал. У него с собой был только маленький рюкзачок с буханкой хлеба и документами. Мама вспоминала, что в тот день на Комсомольской площади творилось нечто невообразимое. Ее переполняли толпы бегущих в разные стороны людей. В этой круговерти мама потеряла своего отца и отчаянные поиски ни к чему не привели. Предположив, что ему стало плохо с сердцем, она, в изнеможении вернувшись домой, попросила Григория Михайловича обзвонить все отделения милиции и морги, а сама обзванивала больницы. Но все оказалось безрезультатно. Только потом выяснилось, что Максимилиану Николаевичу все-таки удалось в тот день уехать в Казань и он благополучно туда добрался. Маме тоже теперь надо было решать, что делать. Ю.А. Победоносцев, семья которого была уже эвакуирована, предложил ей уехать вместе с ним на мотоцикле с коляской за 400 километров (пока хватит бензина) на Восток. Мама поблагодарила за заботу, но от предложения отказалась, сказав, что хочет быть ближе к матери и дочери, находящимся в Йошкар-Оле. Поэтому она согласилась с предложением своего руководителя М.О. Фридланда ехать в близкую к Йошкар-Оле Казань, где уже находились его жена и дочь.
Мария Николаевна и Григорий Михайлович в октябре 1941 г. должны были эвакуироваться с его институтом в Тобольск. Однако случилось так что студенты уехали, а с эвакуацией преподавателей произошла задержка. В то время острота момента уже прошла и они остались в Москве. Семья младшего брата бабушки, Василия Николаевича, эвакуировалась в Саратов, и бабушка считала, что должна стать теперь связующим звеном между членами разбросанной по всей стране семьи. А маме и двум профессорам с огромным трудом удалось попасть в эшелон, следующий до Казани. Перед отъездом мама оставила свекрови записку:
«Дорогая, родная Мария Николаевна! Пробую уйти, не поминайте лихом. Заберите все наиболее ценные мои вещи, которые смогли бы Вам пригодиться, и все продукты у меня и здесь у Юры (Юрия Максимилиановича. - Н.К.) на его квартире. Получите мою зарплату себе - может быть, она Вам поможет на первых порах. Оставляем броню - если будет нужно и можно, занесите ее в домоуправление Юриного дома.
Будьте живы и здоровы.
Если мы не доедем - помните о Наташке, маме, Лизухе и Сергее.
Обнимаю Вас и Григорича и крепко Вас целую.
Ваша КБ».
Мария Николаевна сохранила эту записку, написав на обороте ее: «Я не воспользовалась, понимая, что это пригодится Ляле».