У насекомых, несмотря на радикально другую архитектуру антенн и сенсилл по сравнению с ольфакторной слизистой позвоночных, связи организуются примерно по той же схеме.
Значительная часть переднего мозга насекомых занята антенными, или обонятельными долями, – эквивалентом ольфакторных луковиц, тоже состоящим из собрания гломерул. Ричард Аксель и его группа взяли плодовую мушку Drosophila melanogaster и воспроизвели модель связей, очень похожую на мышь Питера Момбертса. На основании обширного пакета данных было установлено правило, одинаковое для позвоночных и насекомых, что всякий ольфакторный нейрон экспрессирует только один тип ольфакторного рецептора и что все нейроны, показывающие один рецептор и, следовательно, реагирующие на один запах, сходятся к одной гломеруле.
Исходя из этого допущения (в значительной степени подтвержденного экспериментально), можно с помощью воображения воспроизвести карту ольфакторных ответов на уровне луковицы и даже представить себе некий образ для каждого типа запаха. Насколько же сложна будет такая карта? На этот вопрос легко ответить – благодаря технике, позволяющей клеткам загораться светом в ответ на стимул.
Рисунок 29. Визуализация нейронных связей между ольфакторной слизистой и ольфакторной луковицей. Питер Момбертс вывел трансгенную мышь с геном, кодирующим фермент, связанный только с одним из почти 1000 ольфакторных рецепторов. Всякий раз при экспрессии рецептора присутствовал и фермент, а его активность регистрировалась химическим маркером синего цвета. Так исследователям удалось визуализировать сложную систему связей от крошечных точек слева (это концы ольфакторных нейронов, выходящие во внешнюю среду) до одной-единственной точки справа (на нее указывает стрелочка), в которой сливаются все сигналы. Провода (длинные аксоны ольфакторных нейронов) проходят через решетчатую кость (белая зона справа) и входят в мозг, где их ждет первая остановка на пути – ольфакторные луковицы.
Прохождение ионов кальция вследствие открытия соответствующего ионного канала можно увидеть с помощью вещества-датчика, связывающего кальций, которое становится флуоресцентным только в этой связанной форме. Иными словами, можно стимулировать назальный эпителий мыши или антенны насекомого определенным запахом и наблюдать за поведением гломерул ольфакторной луковицы, или обонятельной доли, оросив их каплей датчика. Так мы получим реальную картину физиологического восприятия запаха. Джованни Галиция, тогда работавший в Берлинском университете, первым применил этот метод к обонянию и получил изумительные изображения обонятельной доли медоносной пчелы, реагирующей на разные запахи [14].
Но даже с сотнями гломерул, как у той же мыши, мы все еще не в состоянии справиться со всем многообразием и сложностью запахов окружающего нас мира. Невозможно упростить схему до «данный одорант стимулирует один тип рецептора и включает одну гломерулу». На самом деле практика показывает достаточно сложный паттерн активации, где одни гломерулы реагируют сильнее других, а многие не реагируют вообще. Воспринимаемый нами запах прописан в сложную маршрутную карту, где почти каждая гломерула делает свой небольшой вклад.
В главе первой мы рассуждали о том, сколь сложна должна быть система наблюдения за химической картиной реальности. Еще мы сравнили обонятельную систему с двумя другими, зрительной и слуховой, а именно с восприятием цвета и звука. Цветовое зрение демонстрирует пример очень эффективного различения огромного количества вариаций на базе всего лишь трех сенсоров; слух при этом работает с тысячами разных рецепторов, каждый из которых настроен на определенную длину волны. Для обонятельной системы характерны черты и той и другой. У нее есть множество рецепторов, помогающих распознавать компоненты сложносоставной смеси (жареного мяса, вина или духов), но, чтобы справляться с огромным количеством ароматических молекул, имеющихся в природе, ей приходится соразмерять интенсивность реакции каждого рецептора и настраивать пропорции для различения разных типов запахов, как это делает цветовое зрение.
Что же происходит, когда ольфакторный стимул состоит не из молекул одного типа, а, как это обычно бывает, из десятков или даже сотен компонентов, каждый из которых требует внимания? Насколько нам известно, каждое химическое вещество создает свою собственную матрицу отклика, а затем все матрицы накладываются друг на друга, порождая финальный комплексный ольфакторный образ. Мы все равно можем воспринимать, скажем, аромат вина в целом. Но если при этом мы пожелаем уделить более пристальное внимание своим ощущениям, наш обонятельный аппарат сумеет выделить из него частные компоненты, возможно, даже отдельные химические соединения и уж наверняка – разные ольфакторные качества-ноты.
Такой режим доступен только с комплексной ольфакторной системой млекопитающих; насекомые с их парой десятков типов рецепторов воспринимают обонятельную картину мира менее детально и более расплывчато. Зато у них есть другие ресурсы. Насекомому гораздо важнее найти себе правильного партнера и отличить самку своего вида от самки другого, испускающего феромоны с похожей химической структурой. И, хотя общая работа обонятельной системы насекомого может быть довольно примитивной, рецепторы, настроенные на работу с его собственными видовыми феромонами, примечательно точны, аккуратны и чувствительны. В обонятельной доле у насекомых находятся гломерулы, специализирующиеся именно на феромонах, – и нередко они даже крупнее других по размеру. Кодирование в таких случаях обычно более целевое, и каждый феромон активирует всего одну или две гломерулы.
Однако далее возникает вопрос: что же происходит за геркулесовыми столпами обоняния – за обонятельными луковицами? Пока что мы знаем об этом очень мало. Лишь немногие отважные исследователи до сих пор вторгались в эти таинственные области, где чисто ольфакторные послания мешаются с другими сенсорными импульсами. Первые воспоминания о запахах, бродящие где-то в потаенных глубинах мозга, вызывают эмоции, порождают поведенческие реакции, и все это в разной степени зависит от нашей личности, опыта и культуры. Вот так все сложно устроено у нас, людей.
Часть IV
У самых пределов фантазии
10
Наука или магия?
Спор о человеческих феромонах
Вопрос, на который ясного ответа нет
Всякий раз, когда вы читаете лекцию о феромонах (или об обонянии в целом) неподготовленной аудитории, кто-нибудь непременно спросит про человеческие феромоны. Это вполне естественно: когда вам рассказали об увлекательной, почти волшебной химической коммуникации насекомых, становится интересно, нет ли подобных механизмов и у нас, людей. За интересом могут стоять самые разные мотивации, от надежды привлечь наконец внимание девушки или парня, на которых вы уже давно положили глаз, и до страха, что кто-то может тайно управлять вашей жизнью с помощью запахов… В самом деле, до какой степени наши эмоции и решения зависят от химических веществ, производимых нашими же соплеменниками? Если бы наука вдруг и правда обнаружила летучие соединения, способные влиять на наши поступки, последствия такого открытия были бы поистине ужасны – нашим поведением смог бы манипулировать кто угодно… совсем как мы сами манипулируем поведением насекомых.
А ведь есть еще и экономика: только представьте себе, какие безграничные возможности управлять покупательским спросом появятся у брендов, владеющих техниками искусно ароматизированной рекламы!
В настоящий момент мы не в силах сделать никаких однозначных выводов относительно феромональной коммуникации между людьми. Многие считают, что человеческие феромоны существуют – просто их еще не открыли. Некоторые ученые даже пошли еще дальше и готовы назвать кандидатов с подходящими химическими структурами. Другие, впрочем, относятся к вопросу скептически и отвергают саму идею, что в ходе эволюции наш вид мог сохранить столь примитивные способы коммуникации, способные обходить сознательные фильтры. Несмотря на то что запахи моментально вызывают эмоции и будят живые воспоминания, мы всегда фильтруем и анализируем информацию, приходящую от органов чувств – и в особенности от обоняния, – прежде чем что-то решить и сделать. По крайней мере, хотелось бы на это надеяться… Вспомните себя. Проходя мимо булочной и поймав чарующий аромат сдобы только что из печи, вы сразу кидаетесь покупать ее или хоть иногда сдерживаете этот бессознательный порыв? Достаточно ли вы сильны духом, чтобы противостоять свежей жареной картошке, даже зная, что она не полезна для здоровья?
Нельзя сбрасывать со счетов тот факт, что запахи сильно влияют на нашу жизнь. Разнообразные, сложные, неотразимые ароматы любимой еды действуют как магнит. Прохладный морской бриз и смолистый запах сосен умеют улучшать настроение. Женщина с красивыми духами или мужчина, пахнущий чистотой и каким-нибудь особенным средством после бритья, определенно становятся привлекательнее в наших глазах. Но сколь бы властными ни были такие ольфакторные сообщения, от феромонов эта концепция все-таки очень далека. Запахи (а иногда даже сама идея приятного запаха) способны повысить эффективность рекламы очень многих продуктов. Столкнувшись с каким-нибудь пьянящим ароматом, мы почти теряем волю… но нет, на феромональную коммуникацию это даже отдаленно не похоже.
В главах пятой и шестой мы определили феромоны как химические соединения, физиологически выделяемые представителями данного вида и вызывающие условные поведенческие реакции у других представителей того же вида. Феромоны обязаны быть видо-специфическими и в производстве, и в воздействии. Более того, они должны влиять одинаково на всех представителей данного вида или какой-то его субкатегории (пол, возраст, каста и т. д.) без помощи образования, культуры и других сенсорных модальностей нашего репертуара.
Разные подходы к сложной проблеме
Теперь давайте рассмотрим эту проблему под разными углами. Мы будем задавать простые и четкие вопросы и вместе с наукой искать на них ответы. Для того чтобы найти дорогу в таком хитроумном лабиринте, нам понадобятся анатомические, химические, физиологические и бихевиоральные данные. Мы изучим факты (или хотя бы намеки на факты) и с их помощью подтвердим или опровергнем само существование человеческих феромонов.
Феромональная коммуникация существует только между представителями одного вида. Чтобы констатировать ее наличие, нам нужно идентифицировать источник химического стимула и органы, способные его зарегистрировать, – внутри одного этого вида. Если условие выполнено, наступает черед анатомических структур, синтезирующих и выделяющих предполагаемые феромоны.
У насекомых для производства феромонов есть специальные железы. В некоторых случаях (как, например, при производстве половых феромонов у чешуекрылых и других отрядов) они видны невооруженным глазом, особенно в состоянии зова, когда самка оповещает о своем присутствии всех имеющихся в округе самцов. Бывают и другие источники феромонов, более скрытые, которые труднее обнаружить, – на ногах, антеннах или репродуктивных органах. Пчелы производят широкий ассортимент феромонов в челюстных железах. У общественных насекомых вообще бывает много желез на разных частях тела, и каждая из них вырабатывает свой тип феромона.
Но мы сейчас говорим о людях, и поэтому разумнее будет обратиться к млекопитающим. Мы уже обсуждали мочевые феромоны грызунов, слюнные стероиды свиней, вагинальный секрет хомяков и лактационные феромоны кроликов. Еще уместно будет вспомнить феромональные железы кабарги и мускусной крысы, производящие высоко ценимые в парфюмерии выделения, и, наконец, успокаивающие феромоны из подбородочных желез у кошек и других млекопитающих. Где же нам начать искать человеческие феромоны? Железы внешней секреции у нас, безусловно, есть, но вырабатывают ли они феромоны – вот в чем вопрос, и вопрос этот нуждается в экспериментальных данных. В человеческой моче, поте, слюне и прочих биологических жидкостях присутствуют летучие вещества, но ни одно из них не обладает подтвержденной феромональной активностью.
Чтобы отыскать в нашем организме места синтеза феромонов, придется пойти по другому следу. Мы уже отмечали, что и у насекомых, и у позвоночных, включая млекопитающих, если есть феромон, есть и связывающий его белок, который связывает искомое вещество и транспортирует через водную среду биологических жидкостей. Мочевые белки грызунов, слюнные белки свиней и те, что присутствуют в лошадином поту, служат тому примером. Эти белки очень похожи или даже идентичны тем, что содержатся в органах регистрации феромонов (нос у млекопитающих и антенны у насекомых): ОСБ насекомых и позвоночных и ХСБ насекомых. Также мы отметили, что использование одних и тех же белков для трансляции и регистрации таких химических сигналов – широко распространенное явление, помогающее экономно распоряжаться доступными ресурсами организма.
Поэтому альтернативный способ найти феромон – поискать связывающие его белки. Если организм вкладывает энергию в синтез специфического белка, связываемый и переносимый им химикат наверняка играет важную роль для выживания особи или сохранения вида. Но зачем искать именно белки, а не более целенаправленно – органические соединения вообще? Дело в том, что белки засечь проще, чем летучие соединения. Можно взять непосредственно геном и посмотреть, существует ли ген, кодирующий интересные нам белки, или нет. А дальше, вооружившись подходящими инструментами из арсенала биохимии и молекулярной биологии, приступить к более конкретным поискам в органах и секрециях.
Есть и еще один фактор, увеличивающий надежность таких наблюдений. Анализируя химический состав биологической жидкости, мы всегда получаем на выходе довольно большое количество разных органических соединений. Какие же из них стоит считать кандидатами в феромоны? Главный аргумент дадут поведенческие реакции, но предварительный перечень правильно будет составить из тех соединений, которые в сродстве с белками ОСБ и ХСБ групп.
Если следовать этой линии, стоит начать с вопроса, есть ли у людей вообще ОСБ. Обыскав геном вдоль и поперек, мы нашли единственный ген, кодирующий белок из ОСБ семейства. Белок этот был обнаружен в слизистой носа, как раз в ольфакторной зоне, но в других тканях и жидкостях пока не встречался. Данная подгруппа одоранто-связывающих белков ассоциируется с передачей феромонов в слюне свиней, моче грызунов и прочих биологических жидкостях, которыми млекопитающие пользуются в целях химической коммуникации. В геноме человека был зарегистрирован подобный белок, но из-за одной специфической мутации эта секвенция никак не переводится в РНК и, следовательно, не образует белка. По хронологии эволюции, эта мутация случилась достаточно давно и присутствует уже у старосветских обезьян, в том числе и человекообразных.
Еще один липокалин, очень близкий к ОСБ, синтезируется в предстательной железе, но мы пока не обнаружили никаких доказательств тому, что он может служить переносчиком феромона. Репродуктивные органы – весьма вероятный источник феромонов и у млекопитающих, и у насекомых. До сих пор ученые не выявили никаких химических лигандов, способных связываться с этим белком. А что же женские репродуктивные органы? Здесь мы знаем еще меньше. У приматов определенно есть некоторые ритуалы и стереотипические модели поведения (включающие изучение генитальной области, втирание мочи и другие практики), обычно ассоциирующиеся с феромональными метками или «разнюхиванием» следов запаха. Уникальная особенность этого отряда – использование пальцев: именно с помощью пальцев приматы переносят свои собственные секреции от источника выработки к месту, которое нужно пометить, а также чужие биоматериалы – к носу или в рот, для химического анализа.
Однако не стоит ограничивать круг поисков общением между полами. У насекомых, особенно социальных, как вы помните, есть и другие типы посланий. Феромоны помогают предупреждать об опасности, указывать дорогу к источнику пищи, опознавать представителей чужой колонии. Люди тоже социальный вид, хотя и не в таком строгом смысле, как медоносные пчелы или муравьи. Но все равно вполне возможно, что мы обмениваемся со своими соплеменниками подпороговыми сообщениями, содержащими некую полезную информацию.