— Миледи, я задам еще один вопрос, с вашего позволения.
— Кажется, я вас просила прекратить этот разговор.
— Сейчас перестану, и притом раз и навсегда, только ответьте, прошу вас.
— Что еще хотите вы знать, мистер Ньюланд?
— Но не сердитесь на меня.
— Продолжайте, — сказала миледи, испугавшись.
— Только причины чрезвычайно важные заставляют меня сделать этот вопрос… — (леди Мельстром хотела было опять меня остановить, но, задыхаясь от нетерпения или какого-то предчувствия, не могла говорить). Я продолжал, залившись слезами: — Кого произвела пер… первая ваша любовь, леди Мельстром?
Она покраснела, молча подняла вверх сложенные руки и упала в обморок.
Глава XXXV
Я не знал, что делать; положение мое было затруднительно. Позвать людей значило бы оставить дом леди, не исполнив своего намерения. Я решился узнать всю правду, а потому не приказывал даже подать ей воды, но видя на столе несколько ваз с цветами, я сам вынул цветы и сам брызнул ей в лицо позеленевшей от них водою. Шелковое платье миледи аспидного цвета было совершенно измято. Но было не время заниматься подобными безделками… Я поспешно схватил с камина маленькую склянку темно-синего цвета и, думая, что в ней находились какие-нибудь целительные капли, которыми светские женщины обыкновенно снабжены в изобилии, влил несколько в рот миледи. К несчастью, в склянке были чернила, которыми леди Мельстром отмечала белье. Заметив свою ошибку, я побежал к другой вазе с цветами и влил ей в горло зеленой воды. От необыкновенного ли лекарства, или по какой-нибудь другой причине ей стало лучше. Она привстала и облокотилась о спинку дивана. Хотя судорожные движения еще продолжались, но я думал, что она в состоянии меня понимать, а потом начал извиняться со всевозможной вежливостью.
Когда же миледи совершенно пришла в себя, то я ей сказал:
— Чувства материнские произвели…
— Все это злословие, сэр, бесстыдное злословие! — ответила она довольно громко.
— Зачем стыдиться своей первой любви, леди Мельстром? Зачем отрекаться от того, в чем ничего дурного? Никто не имеет права упрекнуть вас в этом, а я менее, нежели кто-нибудь. Неужели вы не хотели бы теперь обнять вашего сына и не радовались, если бы я его к вам привел?
— У меня была дочь! — вскричала миледи, забывшись на минуту и… с нею сделалась истерика.
— Дочь!
Это слово разрушило все мои надежды, и мне не для чего было более оставаться в доме миледи. Я схватил поскорее шляпу, сошел с лестницы и бежал опрометью, забыв даже послать кого-нибудь на помощь к миледи К счастью, проходя мимо сада, я увидел девиц Ферфакс и, раскланявшись с ними, сказал, что с теткою их сделалось дурно. Сам же сел на первого извозчика и отправился домой.
Тимофей был уже давно дома. Я рассказал ему случившееся
— После этого вам нельзя более ходить к ней, и будьте уверены, что она останется всегдашним вашим врагом. Лучше бы вы сделали, если бы ничего не говорили.
— Что сделано, то уже не может быть поправлено; но она, пожалуй, подумает, что я стану рассказывать. Впрочем, постараюсь помириться с нею.
Я сел за стол и написал миледи письмо следующего содержания:
«Леди Мельстром!
Я так озадачен и испуган тем состоянием, в которое вы были приведены моей неучтивостью, что не нахожу слов для извинения. Дело в том, что, пересматривая отцовские письма, я нашел между ними многие и от Варендера, в которых он говорит о связи его с молодой девушкой хорошей фамилии, о сыне, которого он от нее имеет, и о средствах, какими он мог бы отыскать его. Рассмотрев еще раз подпись, я нашел, что фамилия обольщенной им девушки очень похожа на вашу, и ее можно было принять за вашу, написанную с ошибками. Но теперь я разуверился в этом, узнав от вас лично обстоятельства прежней вашей жизни. Итак, неосторожный поступок мой непростителен. Но что могу я вам сказать после этого? Упасть к вашим ногам и просить снисхождения за мое безрассудство есть единственное средство. Завтра утром я оставляю Лондон и не осмелюсь явиться обратно до тех пор, пока вы, утушив ваш справедливый гнев, не напишите мне несколько слов великодушного прощения, которым облегчите совесть вашего покорнейшего слуги
Ньюланда»,
— Вот, Тимофей, — сказал я, отдавая ему письмо, — отнеси это госпоже Мельстром. Я пишу ей здесь о таких вещах, за которые она, как умная женщина, не должна ссориться со мною, хотя я не очень уверен в ее дружбе.
Тимофей ушел и вскоре возвратился с ответом.
«Поступок ваш совершенно безрассуден, и мне бы должно было не пускать вас более в дом Вы почти убили меня, и я через вас принуждена теперь лежать в постели. В другой раз рассматривайте получше то, в чем хотите уверять кого-нибудь. Об извинении я подумаю, и когда вы возвратитесь в Лондон, то можете придти ко мне и узнать ваш приговор. Сецилия не знала, что делать, увидев меня в таком положении. Бедная девушка! Она так любит меня; с ней я, кажется, никогда не в состоянии расстаться… Впрочем, она вам кланяется.
С. Мельстром».
— Это лучше, нежели я ожидал, Тимофей, и теперь я тебе скажу, что намерен делать. Гаркур говорил мне, что у него будет много гостей, и я думаю, мне все рав-но в городе или в деревне топтать землю, а потому в пятницу я обедаю у Мастертона, в субботу поеду к Флите, во вторник или в среду отправлюсь с Гаркуром к его отцу, где, как он говорит, очень рады будут меня" видеть. Но что ты узнал хорошего, Тимофей?
— Эйвинг сказал мне, что он только что получил письмо от вашего корреспондента, который желает знать, о здоровье девочки. Я ему сказал, что она совершенно здорова. Эйвинг оставил письмо на столе, и я прочитал на штемпеле: «Дублин».