Далее было не разобрать, а затем опять возник голос Штосселя:
– Полегче! Полегче! Россия уже больше не угроза. Она ничто, пшик. Франция… ты уже стар, Вилли, и вторую мировую войну прекрасно помнишь. Французы будут ругаться и ныть, хвастаться своей «линией Мажино», а потом все равно капитулируют без боя.
Фогель опять что-то возразил, но Штоссель раздраженно бросил:
– Да потому что это в их же насущных экономических интересах, а для чего же еще? А остальные европейские страны сами прикатятся к нам. Ну а у России тогда и выбора-то не останется, только как тоже прикатиться вместе со всеми.
Тут Фогель что-то упомянул про Вашингтон и про тайного очевидца.
– Его найдут, не беспокойся, – заверил Штоссель. – Источник утечки информации разыщут и заткнут. Он уверяет, что все будет сделано, как надо.
Фогель снова сказал что-то невнятное, слышно было только: «…прежде чем…» Штоссель же согласно подтвердил:
– Да-да, так и будет. Через три дня и произойдет… Да. Нет, этого человека просто уничтожат. Промашки не будет. Все задействовано и продумано до мелочей. Он умрет. Ты не беспокойся.
Послышался какой-то шум, глухой хлопок. Очевидно, открылась дверь в парную. Затем очень отчетливо Штоссель произнес:
– А-а, пришел наконец.
– Милости просим, – подал голос Фогель. – Надеюсь, до Штуттгарта долетели без приключений?
Еще хлопок – стало быть, дверь закрылась.
– …хотели высказать, – опять заговорил Штоссель, – свою глубокую признательность. Все мы.
– Спасибо вам, – поддержал Фогель.
– Примите наши самые искренние поздравления, – продолжал лебезить Штоссель.
Пришедший бегло говорил по-немецки, но с иностранным акцентом, вроде американским. Голос – звучный баритон, похоже – знакомый. Где я его слышал? По телевидению? По радио?
– Очевидец должен предстать перед сенатским комитетом по разведке, – заявил вновь пришедший.
– Кто он такой? – требовательно спросил Штоссель.
– Пока нам не известно. Наберитесь терпения. У нас есть возможность проникнуть в компьютерный банк сведений комитета. Таким образом, мы узнаем имя того засекреченного очевидца, который будет свидетельствовать по делу «Чародеев».
– И против нас тоже? – всполошился Фогель. – А он знает что-нибудь про Германию?
– Вряд ли это возможно, – успокоил голос с американским акцентом. – Но даже если он, или она, что-то не знает, наши связи с вами легко и просто проследить.
– Тогда его надо обязательно ликвидировать, – решительно заявил Штоссель.
– Но не зная личности очевидца, как его ликвидируешь? – заметил американец. – Только когда он появится…
– Только в тот момент?.. – прервал его Фогель.
– Да, в тот момент, – подтвердил американец, – он и будет ликвидирован. В этом я вас заверяю твердо.
– Но ведь будут же приняты меры по его охране, – сказал Штоссель.
– Мер по стопроцентной охране не существует, – продолжал между тем американец. – Насчет этого не беспокойтесь. Я лично уже спокоен. Но вот о чем стоит побеспокоиться, так это о координации. Если наши полушария разъединены – если у нас обе Америки, а у вас Европа…
– Да, – нетерпеливо перебил Штоссель, – вы говорите о координации действий двух главных мировых центров, но ее-то как раз и легко завершить.
Настало время сматывать удочки. Я повернулся как можно тише, что оказалось не так-то просто в этом узком пространстве, и полез на карачках обратно к двери. Внимательно послушав, не идет ли кто-нибудь по коридору, и убедившись, что никого поблизости нет, я быстренько открыл дверь и вернулся в вестибюль, который показался мне неестественно ярко освещенным. На коленях моих светлых брюк отчетливо чернели грязные пятна.
Из вестибюля я поспешил к входу в парилку, нашел там поднос с бутылками минеральной воды и резко распахнул дверь. Как только я шагнул в парилку и меня окутало густое облако пара, Штоссель, кажется, куда-то метнулся – теперь он оказался справа. Человек, в котором я признал Фогеля, находился на том же месте, где и ранее. А мужчина, пришедший последним, сидел на каменной лавке поблизости от Фогеля, справа от него, лица его не было видно.