– Но если я позволю тебе встать с постели, то, как врач, нарушу клятву Гиппократа…
– Да забудь ты про эту клятву Гиппократа, – настаивал я. – Наша жизнь под угрозой. На карту поставлено безмерное богатство, а если мы не найдем его, то тогда… тебе не доведется жить в согласии с этой чертовой клятвой.
Тоби придвинулся ко мне совсем вплотную и тихо-тихо прошептал:
– Я с вами.
И с тонким жужжанием электромотора своего кресла-каталки он медленно поехал прочь.
В комнате стало тихо. Живя в городе, мы привыкаем к городскому шуму и не замечаем его. Но здесь, на севере Италии, с городской улицы шум вообще не доносился. Из окна в тусклом предвечернем свете Тосканы виднелись высокие, созревшие подсолнухи, их высохшие коричневые стебли смиренно склонились ровными рядами.
Тоби выехал, оставив нас с Молли поговорить наедине. Она присела около меня на кровати и машинально поглаживала мои ноги через одеяло.
– Прости меня, пожалуйста, – сказал я.
– За что прости?
– Не знаю за что. Просто говорю: виноват я очень.
– Ладно, принимаю твои извинения.
– Надеюсь, что все это враки насчет твоего отца.
– Но в глубине сердца…
– А в глубине своего сердца я не верю, чтобы он поступил когда-то плохо. Но мы обязаны все выяснить до конца.
Молли оглядела кругом комнату, а потом, увидев в окне живописный вид тосканских холмов, сказала:
– А ты знаешь, мне здесь нравится, я бы осталась тут жить.
– И я бы тоже остался.
– Правда? Думаешь, мы здесь прижились бы?
– А тебе понравилось бы, если бы я открыл здесь тосканский филиал компании «Патнэм энд Стирнс»? Ну что ж, давай начнем.
– Нет, мы будем зарабатывать деньги с помощью твоего дара… – скривила она в улыбке губы. – Мы могли бы переехать сюда. Ты бросишь свою адвокатскую практику, и мы заживем счастливо…
Помолчав немного, она сказала:
– Я хочу поехать вместе с тобой. В Брюссель.
– Молли, это же так опасно.
– Я могу оказаться полезной. Ты сам знаешь. Но так или иначе, никуда ты не поедешь без сопровождения врача. Во всяком случае, при твоем нынешнем состоянии здоровья.
– А почему ты вообще не против моих поездок куда-либо? – спросил я.
– А потому, что я знаю, что все это враки про папу. И хочу, чтобы ты докопался до правды.
– А ты принимаешь в расчет такую возможность, хотя и весьма отдаленную, что, если я и докопаюсь до сути, то может оказаться, что отец твой не такой уж паинька?
– Послушай, Бен. Отец мой погиб. Самое худшее уже позади. Ничего хуже этого быть не может.
– Ладно, – сказал я. – Согласен с тобой. – Веки мои начали смыкаться, у меня не хватало сил бороться со сном. – А теперь дай мне заснуть.
– Ну, так я позвоню в Брюссель и забронирую номер в гостинице, – услышал я ее голос, доносившийся издали, будто за миллион миль отсюда.