Под маской араба: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Что тебе нужно, девушка? — спросил я.

— Хочу послушать, что ты читаешь.

— Как звать тебя?

— Зовут меня Таухида, я — дочь Ибрагима.

— Какого Ибрагима?

— Он — шейх в соседнем оазисе, что на юго-запад отсюда. Больная, которую ты лечишь, моя сестра.

— А сколько тебе лет?

— Лет 17.

Я выразил удивление, что красивая девушка, дочь вождя племени, в таких летах и все еще не замужем, но подошедший слуга помешал дальнейшим расспросам.

Часа два спустя, вновь проходя по внутреннему двору, я заметил Таухиду; вместе с другой девушкой они примостились у стены в тени и усердно занимались мытьем волос.

— Чем моете вы свои волосы, девушки?

— Это моча верблюда, о Абдельвахид, — отвечала Таухида.

— Что за гадость!

— Что ты, Абдельвахид? А чем же, как не мочой верблюдов, мыть волосы? она и приятна на ощупь, и целебна, и не требует совсем мыла, — бойко ответила Таухида. — Вот только Шадиджа куда-то запропастилась со своим гребнем…

Так как счастливая обладательница гребешка заставляла себя долго ждать, то я отправился в диван, чтобы достать свой. Моя красавица принялась вертеть его со всех сторон, изумляясь той тонкости, с которой он был сработан; судя по ее собственным словам, гребешок ее подруги был просто деревянной дощечкой с широкими вырезами.

Когда Шадиджа наконец подоспела, обе девушки уже вымыли себе волосы, расчесали их тщательно моим гребнем и принялись заплетать в грациозные косички, спускавшиеся до самых плеч. Мне удалось потом подсчитать, что у одной из девушек, в результате операции, прическа составилась из 40 подобных косичек, черных как вороново крыло.

Я решил отправиться с визитами и толкнулся в первую попавшуюся дверь. Меня встретил прислужник и провел в комнату для приема гостей. Скоро вошел и домохозяин, придерживая саблю. Я уже видал его накануне у шейха Абдаллы. Оказалось, что это Файсал, его брат. Он был в высшей степени польщен моим посещением и тотчас же принялся за варку кофе.

Вся эта процедура заняла ровным счетом три четверти часа времени. Прислужник притащил поднос, и Файсал выставил на него несколько чашек; в носок третьего небольшого кофейника для процеживания жидкости воткнул затычку из только что сорванной пальмовой коры, с крайней осторожностью наполнил до половины первую чашечку и с большой важностью преподнес ее мне. Адски горячая чашечка была без ручки и стояла на глубоком медном блюдце. За первой чашкой немедленно последовала вторая. Согласно этикету, больше не подобало пить, и я вернул чашку на поднос, который держал передо мной прислужник. Когда я собирался уже откланяться, с женской половины явился еще новый прислужник. В руках у него была дощечка с каким-то шоколадообразным месивом и двумя горшками. Я попробовал этого пирожного и осведомился, из чего оно приготовлено. В ответ на это мне показали растение со светло-желтыми цветами, похожее на крапиву с мелкими листочками. У этого растения были чечевицеобразные плоды, содержащие коричневато-красные семена. Домохозяин рассказал мне, что эти стручки собираются, размалываются между двумя камнями, кипятятся в воде и смешиваются с сахаром и маслом. В таком виде их уже можно есть.

С гордой улыбкой мой собеседник выслушал похвалы этому хлебу пустыни, взял затем ложку, обмакнул ее в сосуд и зачерпнул «дибса», сиропа, приготовляемого из изюма, а затем без церемонии сунул мне ложку прямо в рот. Затем ту же самую ложку он опустил в другой сосуд и таким же манером впихнул мне в рот новый деликатес.

— Ну, а уж что это такое, ты ни за что не угадаешь!

Оказалось, что эта сласть была приготовлена из мелких красных ягод одного растения, которое растет в пустыне и тогда не было еще мне известно.

После Файсала я посетил ряд других, менее презентабельных домишек. Имущество большинства их обитателей сводилось к очагу с мехами. Они спали на голом полу; не у каждого был плащ для защиты от ночного холода. Скудное пропитание для всего этого люда давали финиковые пальмы, из которых плодоносящих было едва ли многим больше 550.

Когда я на обратном пути вновь проходил мимо дома Файсала, последний вызвался показать мне местность. Я предложил ему взобраться на гору, видневшуюся неподалеку. Мы вскарабкались на этот куполообразный, очень правильный по своим очертаниям холм, занимавший северо-западный угол оазиса. Холм этот состоял из темной вулканической породы, размельченной и наполовину превратившейся в песок. Извилистая тропа вела на эту, немногим лишь превосходящую 100 м возвышенность. Верхняя часть холма была увенчана развалинами башен и крепостных стен, оставшихся от возвышавшегося здесь когда-то укрепления. Около развалин главных ворот, ведших в крепость, видны были остатки бойниц и других построек, окружавших пришедшую в упадок цистерну. Файсал обратил мое внимание на развалины мечети. Мы вошли внутрь. Выбрав для наблюдения большую полукруглую нишу, я установил, что ориентация на Мекку не была соблюдена. Это навело меня на мысль, что я имею дело с развалинами христианской церкви. Но даже самые престарелые из обитателей оазиса не могли мне сказать по этому поводу ничего путного. Вслед за тем мы посетили еще кладбище, расположенное на другом холме. У изголовья и в ногах каждой могилы стояло по красному камню высотой от 40 до 70 см; многие могилы были устланы пальмовыми ветвями. В одном месте можно было видеть клочья волос, лоскутья женского платья и остатки отгрызенной от трупа руки, что, очевидно, нужно было отнести за счет шлявшихся здесь гиен.

Следы гиен, явственно видневшиеся у могил, навели меня на мысль отправиться на охоту. И вот, не долго думая, сразу после ужина я выступил в поход, забрав с собой прислужника, утверждавшего, что ему известны пещеры, пристанища гиен. После получаса ходьбы, малый указал мне на темное пятно среди скал. Хотя я и ничего не мог разобрать, но догадался, что там должна быть расщелина. Примерно в 40 шагах от нее мы соорудили из камней небольшую загородку и легли за ней в засаду.

Прошел час, два, а мы все еще торчали за своим прикрытием, храня полное молчание. Но вот у расщелины послышался какой-то шорох. Я навел бинокль и увидел два сверкающих глаза. Зверь опасливо оглядывался по сторонам. Но нас он не мог зачуять, так как сильный ветер дул нам прямо в лицо. Я спустил курок, и зверь кувырнулся. Мы подскочили к нему и, так как он подавал еще признаки жизни, то я выпустил еще один заряд. Мой прислужник поволок тушу за уши, и мы отправились восвояси. Вернулись домой мы около полуночи. Но спать пришлось недолго. Еще до восхода солнца поднялся стук в дверь: то были все те же обитатели Кафа, спешившие наперебой осмотреть мое оружие. Волей-неволей пришлось вытаскивать ружье и револьвер, идти на двор и там, при скудном свете зари, несмотря на утреннюю изморозь, учить обращению с диковинным оружием. У моих посетителей были самые разнообразные нужды. Один клянчил у меня горсточку пороха, другой интересовался, нет ли у меня приспособления для отливки пуль, третий просил табака.

Что бы как-нибудь положить конец всем этим назойливым приставаниям, я заявил, что еще не молился. Вслед за тем опоясался саблей, закрыл на щеколду двери своего Дивана и отправился в мечеть для совершения омовения и произнесения первой утренней молитвы, полагающейся на заре.

По возвращении я выпил кофе и направился в сад, надеясь там найти спасение от докучливых посетителей. Когда я затем вновь показался у входа в свой Диван, из внутреннего двора вышла Таухида и после обычного приветствия сразу перешла к делу:

— Женись на мне, о Абдельвахид!

Я был ошеломлен той непосредственностью, с какой было выражено это желание.

— Нет, о Таухида! Хорошо звучит речь твоя, но я должен ограничиться той семьей, которая у меня в Египте.