— Тебе нравится твоя рука?
— Да, она мне нравится.
— Тогда держи ее при себе, пока я не отрезала ее.
На столе за сумками с продуктами стояла подставка для ножей.
Тоцци взглянул ей в глаза и ухмыльнулся, но она осталась серьезной. Дефреско были сицилийцами.
— Ладно тебе, — сказал он, — дай мне немножко.
— Нет.
— Перестань. Ты же не съешь всю пачку.
— Нет. — Она вырвала пакет из-под его руки, швырнула его в буфет и захлопнула дверцу.
Тоцци пожал плечами и беспомощно взглянул на нее.
— Джина, почему ты так зло со мной разговариваешь? Что я тебе сделал?
— А ты не знаешь? — В руке она держала банку с протертой клюквой.
— Послушай, перестань. Ты так говоришь, будто я тебя заставил.
— Я этого не говорила.
— Тогда о чем ты говоришь?
Она поставила банку на стол и вытащила из сумки другую.
— Я не хочу об этом разговаривать.
— Почему?
Она раздраженно вздохнула.
— Почему бы тебе просто не уйти?
— Нам было хорошо. Это было прекрасно. Почему ты не хочешь об этом поговорить?
— Не хочу, и все.
— А я хочу.
— Тогда выйди на улицу и поговори сам с собой.
Она вытащила пакет с грецкими орехами, и в животе у Тоцци громко заурчало.
Она опустила взгляд на его живот и покачала головой. Тоцци нахмурился.
— Знаешь, Джина, я не понимаю тебя. Я из кожи вон лезу, чтобы тебе угодить, а ты обращаешься со мной как с дерьмом. На минуту мне тогда показалось, что у нас может что-нибудь получиться, но, видно, я ошибся.
— Это точно.
— Вот видишь? Тебе обязательно надо сказать гадость. Почему? Я стараюсь, а ты грубишь. Это неправильно. — Слова произносил Майк Санторо, но Тоцци был с ним абсолютно согласен. Его легенда давала ему право стать полностью итальянцем.
— Я грублю, потому что ты инфантильное ничтожество, зарабатывающее на жизнь грязными фильмами. Нужна еще какая-нибудь причина? — Отчитывая его, она говорила очень логично и разумно, и почему-то это делало ее еще более привлекательной.